Совсем уже стемнело, луны не видно - затянута мглой. Стою на перроне, рву зубами варежку. Наконец - пошли огоньки фонариков в сторону Чернухина... Но как ползут! Ноги им, что ли, перешибло... И в морозной тишине все чудится мне гул колес. Я даже прилег на рельсы: чудится - гудит земля... Приказал погасить огни на станции и на путях, затоптать костры. И такая настала жуть - собака не тявкает в тишине. Только сапоги мои визжат, плачут...

Не помню, сколько времени прошло, - скачет верховой. Осветил его электрическим фонариком: "Стой! Куда?" На свет лезет в облаке пара заиндевелая лошадиная морда, соскакивает командир батальона: "Беда!" "Что случилось?" - "Не можем стрелки развинтить".
– "Как не можете?
– Я выхватил револьвер.
– Сволочь".
– Наган у меня в руке пляшет, кричу как-то уж даже не по-человечески. Лошаденка рвет морду. "Подожди орать, спокойно говорит командир батальона, - я тебе объясню: рабочие все ключи поломали на этом морозе, не пальцами же отвинчивать, черт!"

Я так и осел. "Что ж теперь нам делать?" Он молчит. И мы слышим: жаааалобно, далееееко, диииико закричал паровоз. В мертвой степи под лунным бельмом завыли паровозы наших врагов...

В это время голос: "Товарищ командир, разрешите - я живо пути разберу...
– Оборачиваюсь - стоит в легонькой курточке, в фуражечке машинист Шляпкин, и от него коньячный дух...
– Разрешите мне двадцать вагонов порожняку..."

Вот где началась горячка! Собрали мы с полсотни пустых вагонов, прицепили их к мощному сормовскому паровозу. Батальонный, человек пять охотников-красногвардейцев вскочили на паровоз, и Шляпкин погнал состав под гору на Чернухино... Ночь загудела... А когда затих вдали стук колес явственнее стали слышны протяжные свисты семи эшелонов противника... Успеет Шляпкин? Жизнь трех тысяч человек сейчас в том, успеет он разбить пустой поезд на стрелках! Все, кто был на станции, выскочили, слушают... Только сердце бьет в полушубок, отбивает невероятные секунды...

Наконец... Треск, лязг, скрежет... Высоко вскинулось пламя за холмами... Го-го-го - прокатился грохот... Я вскочил на лошадь батальонного, поскакал на линию войск. Часовые все на местах. Из окопов поднимаются деды-морозы. Я громко поздравляю: "С Новым годом, товарищи! Желаю встретить этот час, как подобает вооруженному пролетарию победителем... Предупреждаю - враг может подойти каждую минуту. За линию секретов никого не пускать, стрелять в лоб... К двенадцати часам прибывает поезд с артиллерией и пулеметами. Победа обеспечена!.." Всюду в ответ ура... И я, конечно, показываю вид, что вполне уверен в их боевом пыле. Но пушек, пулеметов все-таки еще нет... Завалив чернухинские стрелки, мы только получили отсрочку... Это все понимали...

Возвращаюсь на станцию. Там меня уже давно вызывает Чернухино к аппарату. Телеграфист - веселый, косорылится. Хватаю ленту, читаю: "Говорит Чернухино. У аппарата начальник головного отряда полковник Кузьминский. Командир корпуса приказал доложить: на каком основании вы портите народное достояние, уничтожаете вагоны?"

Отвечаю я: "Дебальцево. У аппарата начальник войск Дебальцевского района Иванов*. Передайте корпусному, что в своих действиях буду отчитываться перед рабочим правительством, а вашему корпусному до этого дела нет".

_______________

* Фамилия вымышленная. (Примеч. А. Я. Толстого.)

Чернухино: "А, так ты - говорить мне дерзости?.. Я сейчас наступаю: посмотрим, где вы будете с вашим рабочим правительством".

Дебальцево: "Разрешите узнать, по какой дороге намерены наступать, потому что темно, я хочу осветить вам путь огнем артиллерии".

Ответа на это нет. Телеграфист молча трясется от смеха. Через пять минут меня вызывает Колпаково - станция между Чернухиным и Зверевым: "У аппарата командующий экспедиционным корпусом генерал от кавалерии".

Я отвечаю: "Дебальцево. У аппарата командир Красной гвардии солдат Иванов. Разрешите узнать вашу фамилию".

Колпаково: "Фамилия не играет роли, товарищ московский комиссар. Когда вы попадете в мои руки, то сразу ответите за все безобразия, за издевательство над народом, за порчу путей и вагонов, за свое вероломство и трусость. Несмотря на ваши баррикады, мы к вам придем - вы, красный генерал без чина, - и сдерем с вас кожу, тогда вы станете настоящим красным генералом. А теперь отвечайте мне, прохвост, мерзавец: разве так воюют честные воины? Ты, жидовская образина, прячешься за груды сломанных вагонов. Спрашиваю тебя еще раз: когда ты перестанешь препятствовать свободному передвижению поездов? Когда кончатся все ваши безобразия?"

Дебальцево: "Православный генерал, украшенный многими орденами! Вольно вам ругаться и храбриться, будучи за сотню верст. А что будет, если не я вам, а вы мне попадетесь в руки? Тогда действительно фамилия не сыграет роли: всех попавшихся генералов и полковников лично перестреляю. А наше безобразие кончится, когда в Республике Советов не будет больше генералов и прочей офицерской сволочи. Я кончил. Относительно очистки пути мое решение непреклонно. На Дебальцево не пущу. Пусть разговаривают пушки".

Колпаково: "Ты был чистильщиком сапог в Ростове на Садовой и опять будешь им, если только уйдешь от моих рук. А мы, генералы, всегда были на Руси и будем. Хочешь войны - будешь иметь ее, тудыть твою, сукиного сына, в не мать и не так..."

И тут генерал начал загибать такие простые слова, что у меня затылок вспотел от ярости. Все-таки ввязываться не стал, закурил, ушел из аппаратной, а его стал ругать телеграфист. Время уже подходило к двенадцати. Каждую минуту ждали: мигнет ослепительная зарница в стороне Чернухина, начнется артиллерийский обстрел. Неужели не подоспеют харьковские поезда?