не знаю, Вы знакомы с алой болью,

присущей женщинам, но не могла унять я дрожь

и час и два пока спокойная вода

катила волны черные сюда.

Рассвет настал, но сон был не для нас,

Не размыкали рук и не смыкали глаз.

Потом заснув, я стала Магдалиной,

резной фигурой, украшавшей нос

корабля среди бурлящих волн морских.

Меня на острие меч-рыба насадила,

я упивалась холодом и бурей, плоть моя,

из дерева, была помечена годами,

и ветром края айсбергов, где севера рождалось пламя.

Казался мягким поначалу лед, а кит стонал

тихонько колыбельную костям

корсета тонким невозможно отличить

вой ветра от китовой песни, мерный плеск

всех айсбергов из самих дальних мест.

Но вот уж лед в меня врезаться стал,

теперь мы ледокол, - и грудь мне оторвал,

покинутая всеми, родила

я деревянного зародыша, и жадными губами,

рот распахнув, он мокрый снег поймал

но затянуло в бурю и пропал

в меня вонзившись, снежная метель

мне матку вырвала и я простилась с ней,

в безмолвье унеслась вы видели летящую утробу

Не представляете, какое облегченье,

почувствовала я проснувшись, жаркие лучи

уже ласкали комнату веселым светом,

Ваш сын смотрел так нежно на меня.

Я, счастлива что грудь моя цела,

к балкону бросилась. Вокруг была

разлита свежесть воздух напоен

сосновым ароматом, наклонилась

к перилам, сын ваш сзади подошел

и неожиданно в меня вошел,

вогнал так глубоко, что зимним сном обьято,

мгновенно сердце расцвело, не знаю даже

в какую дырку он попал, я в раже

почувствовала, как отель и горные вершины

внезапно сотряслись, возникли сотни черных пятен

там, где все было белоснежно до сих пор.

3

За время отдыха мы завели прекрасных

друзей - все умерли при нас, из тех несчастных

одна корсеты делала, была

веселой, пухленькой, храня устои ремесла,

но ночи бесконечные принадлежали

лишь нам. Волшебный звездный дождь

не прекращался. Медленно, как розы

огромные спускались к нам с небес,

однажды апельсиновая роща

проплыла мимо нашего окна,

благоухая, мы лежали молча в потрясеньи

замолкло сердце - падали они

с шипеньем растворились в озере ночном

как тысяча свечей, закрытых шторы полотном.

Не думайте, что мы с ним никогда

не вслушивались молча в тишину

великую ночную, лежа рядом, не соприкасаясь,

по крайней мере, лишь его рука тихонько

поглаживала холм, чьи заросли напомнили о том,

как в детстве в папоротнике он играл густом,

и прятался от всех. Я многое узнала

о Вас из шепотков его тогда,

Вы вместе с матерью его стояли там над нами.

Закаты - розовое облако-цветок что обращался

в ничто, столкнувшись с снежным пиком, наш отель вращался,

и грудь моя описывала круг, дойдя до сумерек, его язык

встречал закат в моем рычащем лоне,

а я его высасывала сок, он превращался

в то молоко, что я ему дарила, либо

оно для губ его во мне рождалось

с второго дня набухла грудь моя,

после полуденной любви нас жажда мучила, и я

(он осушил бокал вина, ко мне нагнулся)

одежду приоткрыла; мне так больно распирало грудь,

что брызнула струя, он даже не успел

припасть к соску, обедал с нами добрый и седой

священник, и ему я разрешила пососать второй

на нас глазели изумленно все

но улыбаясь, словно говоря: так надо,

ведь ничего в отеле белом, кроме

любви не предлагают, а цена

любого удовлетворить должна,

в двери открытой показался повар.

Лицо его в улыбке расплылось,

двух было мало, чтобы осушить

меня, и повар подставил под сосок стакан,

а выпив залпом, объявил, что вкусно,

его мы похвалили за искусство,