— Понятно. Теперь еще одна вещь, Дон, которая меня немножко беспокоит. Не знаю, задумывались вы об этом или нет, но...

— Да, Билл? — Скайсмит благодушествовал, как победитель с побежденным.

— Вы не думаете, что все это может нам выйти боком? Довольно противно, знаете ли, когда большая газета набрасывается изо всех сил на пятнадцатилетнего мальчишку. Публике это может не понравиться.

Он слегка нахмурился и пожал плечами:

— Конечно, мы будем держаться в рамках. Нельзя заходить очень далеко. Но предоставь это мне. Напиши только суть, все, что посчитаешь нужным, а отредактирую я сам, если надо — смягчу.

Черта тебе лысого, Дональд, это МОЕ дело.

— Ладно, — сказал я. — Ну, звонить я не буду, да? Собираю факты, а потом прихожу и пишу.

— Да. Времени тебе на твое усмотрение, только постарайся не затягивать. Мы с Маком будем ждать.

Я кивнул и поднялся. Он тоже встал и протянул мне руку. Я говорил, он вовсе не плохой человек, хотя и тугодум. Но он хотел меня выгнать, а мне это не нравится.

— Ты хороший малый, — сказал он. — Сделай все как следует, Билл, а я тебе выхлопочу премию.

— Постараюсь.

Я запасся бумагой и прихватил фотографа. Мы отправились в суд, где я поболтал приватно с окружным прокурором. И поведал ему о небольшом сюрпризе, который готовит ему «Стар».

Он очень встревожился, но был признателен за мое предостережение.

Мальчишку этого, Роберта Тэлберта, не держали в обычной камере. Рядом с кабинетом прокурора, дверь в дверь, размещались две комнаты свидетелей; в одной сидел он, а в соседней — надзиратель.

Прокурор велел ему подышать часик воздухом. Потом представил меня и фотографа и оставил нас одних.

Парень ничем особенно не отличался от многих своих сверстников. Он не был ошарашен или сильно испуган. Только какой-то налет безнадежного смирения: словно ничего хорошего произойти не может, хотя он вроде и вправе немножко на это надеяться.

Не припомню, чтобы в мои времена дети так выглядели. Надо думать, в наши дни в борьбе за существование мы теряем его смысл.

Он внимательно оглядел нас с фотографом и попытался даже улыбнуться. Такого рода улыбкой, что быстро может смениться угрюмой гримасой.

— Я д-думал, отправлюсь домой, — сказал он. — Они сказали, я пойду домой.

— Пойдешь, — подтвердил я. — Все будет в порядке, Боб. Но если не возражаешь, давай мы вначале немножко побеседуем. Понимаешь, ты не обязан, конечно, но мой главный редактор меня сожрет с потрохами, если я с тобой не поговорю.

— Ну... — Он поскреб пол ногой. — А о чем говорить-то? Все, что было, я уже рассказал.

— Но мне ты не рассказывал. Может, начнем, — сигаретку? — пока они тебя не увели.

Он взял сигарету, и мы присели. Он стал рассказывать без излишних понуканий. Я его гонял взад и вперед, останавливал на середине и заставлял начинать все с начала. Он ни разу не сбился, всякий раз повторяя одно и то же.

Он промочил ногу, перебираясь через ручей в каньоне. Пока обсыхал, появилась девочка. Они подурачились какое-то время, а потом это и случилось. Она обнаружила на одежде кровь и стала его обвинять. Он пытался заставить ее пообещать, что она ничего не расскажет своей матери. Та злилась, всячески изворачиваясь и довела его до белого каления. В конце концов он ее тряхнул хорошенько. Она пообещала, и он пошел...

— Погоди минутку, Боб, — попросил я. — Покажи мне, как ты ее тряхнул. Встань-ка лучше.

Он встал, вытянул руки и показал, как будто схватил кого-то. Я дал знак фотографу. Тот присел прямо перед ним и сделал снимок.

Подобные снимки, как вы знаете, искажают черты, придавая объекту весьма зловещий вид. С сигаретой, зажатой в углу рта, и с руками, хватающими воздух, малый смотрелся как какой-нибудь Чудовище Билл из Киллердилл.

Мы испробовали еще несколько ракурсов, а потом уселись и продолжили разговор.

— Ну, теперь, Боб, давай проверим, правильно ли я тебя понял. Ты пошел к полям для гольфа, на другую сторону каньона, через лес, потом полем и опять перелеском. Ну и так далее. Всего около четырех миль — и на всем пути никого не встретил? Ни навстречу, ни в другую сторону?

— Не-а. Думаю, нет. Может, и встречал кого, но не заметил.

— Дальше ты подошел к тому холму перед полем, что за четверть мили, и решил, что спускаться не стоит. И валялся там, совершенно без дела, больше трех часов. Зачем? Почему ты не вернулся домой?

Он дернулся нетерпеливо:

— Я же говорил. Я уже шесть раз говорил. Не мог я идти домой. Я ведь вроде как пошел в школу, и мне нельзя было вернуться раньше времени.

— Ну да, конечно. Разумеется. А не мог кто-нибудь тебя там видеть? Там что — ни дорог, ни жилья?