– Замечательный. Судя по нему в Грузии до сих пор очень патриархальные нравы, собран по всем правилам.

– Да, да..., - он думал о чем-то другом.
– Да, пожалуй... Как здоровье Екатерины Георгиевны?

– Хворает, скучает, но виду не подает. Шлет посылки.

– Ты ей пишешь?

– Конечно. Ведь Иосифу некогда. Нет, он, конечно, пишет, но очень коротко.

– "Живи тысячу лет! Целую", - Серго засмеялся, но как-то сухо, неприятно.
– Лаконичность римлянина, или настоящего осетина. Кстати, осетины тоже очень патриархальны и строги с женами, и как это он столько воли тебе дал?

– А может, я взяла?

– Не знаю, не знаю... но только вот что я хочу тебе сказать. Ситуация в партии сейчас напряженная, очень много всяких векторов, зачастую невидимых. Только Иосиф с его интуицией способен во всем этом разобраться, больше никто, поэтому будь внимательна, не позволяй собой манипулировать.

– Я доверяю себе.

– Моя милая, родная...
– Серго встал, хотел подойти к ней. Но в дверь позвонили.
– Это Зина, сейчас мне влетит, что плохо угощаю тебя, доставай скорее вон оттуда, - он показал на холодильный шкаф под окном и пошел открывать.

ГЛАВА VIII

Бесконечная зима застыла яркими морозными днями, и так же как на стуже окоченели деревья Миусского сквера, так, казалось, закоченело и все вокруг, даже их дружба с Руфиной. Руфина ни о чем ее не спросила, она сама подошла и сказала, что сделала все, что могла: поговорила с человеком, от которого много зависит.

– Да, - равнодушно откликнулась Руфина.
– Ну что ж, будем надеяться.

Надежду покоробил небрежный тон. И то, как Руфина приняла вещички для Мики, привезенные с оказией по ее просьбе из Берлина. Конечно она не хотела пылкой благодарности, но чтобы так небрежно заглянуть в пакет и уронить: "Спасибо", было уж чересчур. Надвигалась сессия. Ночами Надежда пыталась освоить пугающе-абстрактные лекции по матанализу, дошла до "определителя Вронского" и поняла, что этого ей не осилить ни за что. Она просто не понимала, о чем идет речь. Пришлось выучить наизусть, и на коллоквиум пришла после бессонной ночи с чудовищной, до тошноты, головной болью. Иосиф, увидев ее утром бледную, с черными кругами вокруг глаз, с головой, обвязанной туго полотенцем, сказал, что никакой диплом не стоит таких мук.

– Брось ты это, Татка, перейди на экономический, не могу видеть, как ты себя изводишь. Брось, или возьми репетитора, я оплачу.

– Но я же не гимназистка, чтоб мне репетиторов брали. Я должна сама .

– Ну не ходи на коллоквиум, а потом как-нибудь забудется... Я в семинарии один раз так сделал и ничего - пронесло.

В этот день настоял, чтобы ехала на Миусы машиной. Она вышла, не доезжая, у мрачных развалин взорванного храма Александра Невского.

Преподаватель - из новых, как раз тот, которым ее дразнили сокурсники, выслушал ее молча, не прерывал. Молча взял зачетку, расписался. Передавая ей зачетку, вдруг тихо спросил:

– Вы выучили наизусть?

– Да, - еле слышно прошелестела она.

– Но вы ничего не поняли?

– Нет.

– Так невозможно, - горячо почти шептал он.
– Курс сложный, его невозможно выучить к экзамену, вы сойдете с ума. Попросите кого-нибудь с вами позаниматься, вот хоть ее, - он кивнул на Руфину, горячо и бойко рассказывающую что-то другому преподавателю.

– Нет. Не хочу.

– Ее не хотите?

– Вообще не хочу. Я сама.

– Хорошо. Сделаем по-другому. Вы можете остаться после лекций?

– Могу. Ненадолго.

– Приходите на кафедру.

Весь декабрь она исправно оставалась после занятий, и Иванцов очень доходчиво, а иногда и весело проходил с нею курс. "И тогда Эйлер решил доказать эту теорему, он просидел три дня и три ночи, потерял глаз, но доказал".

Через несколько дней: "И тогда Эйлер решил доказать эту теорему, просидел..."

– Неужели он потерял и второй глаз?!
– в ужасе спрашивала Надежда.

– Почему второй?

– Но один он уже потерял.

– Ах да! Я и забыл.

Этот худой, с ярким румянцем туберкулезника, очень мягкий человек нравился ей. Говорили, что он гениальный математик, и, наверное, это так и было, потому что почтенные профессора обращались к нему как-то по-особому уважительно.

Почти всегда после занятий возвращались вместе. Он жил в одном из Козихинских, выходил на Пушкинской, а она ехала дальше. Одет он был худо в перешитое из шинели пальто, в грубые армейские ботинки и байковые шаровары неопределенного "дезинфекционного" цвета. Но все было чистым, и ботинки блестели от гуталина.

Она уже знала, что он из донских казаков, об отце - ничего, никогда, мать - аккомпаниатор в консерватории, жили раньше в Новочеркасске, теперь у тетушки. Тетушку уплотнили, но каким-то чудом оставили две комнаты, в одной - она с дочерью и мужем, в другой - они с матерью. Муж тетки работает на табачной фабрике, а тетка - билетером в Большом. Сам он окончил в Ростове Варшавский университет.

– Почему Варшавский?

– Разве вы не знаете, что Варшавский университет был эвакуирован в Ростов.