Она ожидала, что голубоглазый уйдет следом за Славой, но тот, полистывая журнальчик, подождал, пока она уложила Славика спать. Затем разлил водку и, как радушный хозяин, пригласил за стол ее. И вместо первого тоста сказал:

– Ну и подхалим этот Славка.

– Почему?
– буркнула она, не притрагиваясь к стопке.
– Не говорит гадостей?

– Не нужно помогать женщинам, - сказал с улыбкой, как остроумную шутку. Так мы вас и портим.

Она сидела за столом, думая о Славе, о нелепости застолья с его другом, о:

– И Славка не мог пойти к тебе один.

– Почему?!
– она очнулась от своих дум и посмотрела на голубоглазого.

– Ну, мы друзья. И я его старше, - как о чем-то очевидном и лишь ей непонятном отвечал голубоглазый, протягивая руку к тарелке с картошкой.

– И он спрашивает у тебя разрешение, с кем ему можно встречаться? усмехнулась она с недоверием, не понимая: шутит он, что ли, подобным образом?

– Да, в общем-то, - ответил голубоглазый так, словно и сам только сейчас это понял.

– И ты ему разрешишь?
– вновь усмехнулась она.

– Нет, конечно.

– Почему?
– спросила она со злостью и иронией, ожидая услышать, какие пороки успел разглядеть в ней этот умник, и от чего он хочет уберечь друга.

– Каждый сверчок знай свой шесток.

– То есть я?
– прежним тоном уточнила она.

– Не ты, а он. Он для тебя неинтересен. Он бы даже не смог с тобой так разговаривать.

– Ну, это уж я решу сама, - сказала она с обидой за Славу.
– В отличие от твоего друга я сама решаю, с кем мне встречаться и как.

– Ты и решишь, - легко согласился голубоглазый и улыбнулся, и протянул ей стопку.

И со злости она залпом выпила водку и:

И дальнейшее ей помнится расплывчатым.

Голубоглазый был к ней очень внимателен и даже нежен.

И говорил, не умолкая. Говорил о вещах ей интересных, и она увлеклась разговором, он был как бы продолжением того, давешнего разговора со Славой, что трясся сейчас в поезде.

А потом она читала стихи, и Слава слушал с интересом и вниманием.

А потом вновь говорили. И все время перед ее глазами были его глаза, добрые, влюбленные, и ласковые пальцы осторожно поправляли упавшие ей на лоб волосы, и голос, мягкий, нежный, все повторял:

– Я понимаю тебя. Я тебя понимаю.

И они допили водку.

А потом - как? почему?
– они вдруг оказались на кровати. То был une entente, как говорят французы, что на русский язык можно перевести примерно как порыв, вдохновение.

Его шепот:

– Если б мне хоть что-нибудь в тебе не нравилось, меня бы здесь не было.

О, как он ей нравился!

И вдруг - солнечный свет. Неприбранная комната. Заставленный грязной посудой стол. Она в кровати. И рядом - мужчина. Гладит ее по голове и смотрит на нее, как на женщину своей мечты. Другой, чужой мужчина, не Слава голубоглазый. Что делает в ее постели голубоглазый?

И она сказала негромко:

– Уходи.

Он улыбнулся:

– Я никуда не собираюсь от тебя уходить.

Она хотела объясниться, но голова болела, и желания разговаривать не было. И потому лишь повторила, негромко, но твердо:

– Уходи!

Голубоглазый ушел, играя желваками.

Она отвела сына в сад, позвонила Наташе, попросила сказать в школе, что ей нездоровится, налила в термос чаю, легла в ванну и лежала в ванне пару часов, меняя воду и шампуни и попивая крепкий чаек.

3. Голос в трубке, измененный техникой, был более знаком, чем живой голос профессора.

– Разве я давала вам свой телефон?

– Извините. Но ваш адрес есть в бухгалтерии. И узнать номер телефона... Мне надо с вами поговорить. Пожалуйста. Я около вашего дома.

– Я не принимаю мужчин в отсутствие мужа.

– Да. Конечно. Но может быть... Где? Где вам удобно?

– А по телефону - нельзя?

– Мне бы хотелось... Впрочем, возможно, по телефону даже проще. Хотя... я хотел бы вас видеть.

Он замолчал, но и она молчала - ни наводящих вопросов, ни комментария. И он заговорил вновь:

– У нас проходят сотни людей. Но... То, как вы сидите, как опускаете голову... Тембр вашего голоса... Я искал вас всю жизнь.

Она засмеялась: