И Тютчев находит этот выход в художественной форме фрагмента.

Все современные критики отмечают краткость его стихотворений: "Все эти стихотворения очень коротки, а между тем ни к одному из них решительно нечего прибавить" (Некрасов) ; "Самые короткие стихотворения г. Тютчева почти всегда самые удачные" (Тургенев) 19.

Фрагмент как художественная форма был осознан на Западе главным образом романтиками и канонизован Гейне 20. Если сравнить некоторые произведения Уланда и Ю. Кернера с тютчевскими фрагментами, связь станет вполне ясна.

Уланд Ю. Кернер

Klage Die schwerste Pein

Lobendig sein bagraben Im Feuer zu verbrennen,

Es ist ein schlimmer Stern; Ist eine schwere Pein,

Doch kann man Ungluck haben, Doch kann ich eine nennen,

Das jenem nicht zu fern: Die schmerzlicher mag sein:

Wenn wan bei heisem Herzen Die Pein ist's, das Verderben,

Und innern Lebens voll, Das Los, so manchem fallt:

Vor Kummernis und Schmerzen Langsam dahinzusterben

Fruhzeitig altern soll. In Froste dieser Welt 21.

Тютчев

Нет дня, чтобы душа не ныла,

Не изнывала б о былом,

Искала слов, не находила,

И сохла, сохла с каждым днем,

Как тот, кто жгучею тоскою

Томился по краю родном

И вдруг узнал бы, что волною

Он схоронен на дне морском.

Как ни тяжел последний час

Та непонятная для нас

Истома смертного страданья,

Но для души еще страшней

Следить, как вымирают в ней

Все лучшие воспоминанья...

Я нарочно взял резкий пример тютчевских "записок". Фрагмент как средство конструкции был осознан тонко и Пушкиным; но "отрывок" или "пропуск" Пушкина был "недоконченностью" большого целого. Здесь же он становится определяющим художественным принципом 22. И то, что сказывается в "записках" Тютчева, то лежит и вообще в основе его лирики. Монументальные формы "догматической" поэмы разрушены, и в результате дан противоположный жанр "догматического фрагмента". "Сфера предмета слишком пространная" сужена здесь до минимума, и слова, теряющиеся в огромном пространстве поэмы, приобретают необычайную значительность в маленьком пространстве фрагмента. Одна метафора, одно сравнение заполняют все стихотворение. (Вернее, все стихотворение является одним сложным образом.)

Фрагментарность стала основой для совершенно невозможных ранее стилистических и конструктивных явлений; таковы начала стихотворений:

И, распростясь с тревогою житейской

И чувства нет в твоих очах

И вот в рядах отечественной рати

И тихими последними шагами

И гроб опущен уж в могилу

И ты стоял - перед тобой Россия

И опять звезда ныряет

И самый дом наш будто ожил

Итак, опять увиделся я с вами

и т. д. 23

Эта фрагментарность сказывается и в том, что стихотворения Тютчева как бы "написаны на случай". Фрагмент узаконяет как бы внелитературные моменты; "отрывок", "записка" - литературно не признаны, но зато и свободны. ("Небрежность" Тютчева - литературна.)

Таковы тонкие средства стилистической фрагментарности: Весь день она лежала в забытьи.

Это "она" почти столь же фрагментарно, как и приведенное:

И, распростясь с тревогою житейской.

И здесь, в интимной лирике, фрагментарность ведет тоже к усилению, динамизации, как и в лирике витийственной.

Вместе с тем "фрагмент" у Тютчева закончен. У него поразительная планомерность построения. Каждый образ усилен тем, что сперва дан противоположный, что он выступает вторым членом антитезы, и здесь виден ученик Раича, который советует начинать "догматическую" поэму "прелюдией", чтобы "нечувствительно возвысить до нее читателя":

Люблю глаза твои, мой друг

<...>

Но есть сильней очарованье

Душа хотела б быть звездой,

Но не тогда, как с неба полуночи

<...>

Но днем

Есть близнецы <...>

Но есть других два близнеца

Пускай орел за облаками

<...>

Но нет завиднее удела,

О, лебедь чистый, твоего 24.

И столь же планомерно отчеканивает Тютчев антитезу в строфическом построении *. Сложность тютчевской строфики (ср. десятистишные строфы в стихотворении "Кончен пир...") превосходит в этом отношении всех русских лириков XIX века и восходит к западным образцам (ср. в особенности Уланда "Abendwolken", "Ruhethai" - шестистишные и восьмистишные 25 строфы со сложным расположением мужских и женских [рифм], очень близкие тютчевской строфе). Вот эта строгость фрагмента была одной из причин холодности современников; они чувствовали здесь некоторый холод "догматической" поэзии. "Конечно, есть причина, почему они (произведения Тютчева.
– Ю. Т.) не имели успеха, - пишет Страхов.
– В них ясно, что поэт не отдается вольно своему вдохновению и своему стиху. Чудесный язык не довольно певуч и свободен, поэтическая мысль, хотя и яркая и грациозная, не рвется безотчетно и потому не подмывает слушателя. Но это полное обладание собою, эта законченность мысли и формы не исключают поэзии <...>" **

* Ср. "Люблю глаза твои, мой друг...": I строфа - мжмжм; II строфа жмжмж; "Души хотела б быть звездой...": I строфа - мжжм; II строфа - жммж и т. д.

** Н. Страхов. Заметки о Пушкине и других поэтах. СПб., 1888, стр. 237.

Дидактична самая природа у Тютчева, ее аллегоричность, против которой восстал Фет 26 и которая всегда заставляет за образами природы искать другой ряд. Нет-нет, и покажется тога дидактика-полемиста с его внушительными ораторскими жестами. Характерны такие зачины:

Не то, что мните вы, природа:

Не слепок, не бездушный лик.

Нет, мера есть долготерпенью 27.

Учительны такие строки:

На месяц взглянь

Молчи, скрывайся и таи 28

Смотри, как на речном просторе

и т. д.

Дидактичны тютчевские "наводящие вопросы" и полувопросы с интонацией беседы:

Но который век белеет

Там, на высях снеговых?

Но видите ль? Собравшися в дорогу 29

и т. д.

"Цицерон" весь выдержан в ораторской конструкции ("уступление" ломоносовской риторики) 30 - тезис противника - и возражение: