Обращение Тынянова к лингвистике диктовалось нуждами методологии литературоведения. Представляется важным отметить, что часто подчеркиваемый разными авторами историзм Тынянова носил ярко выраженный теоретический характер. Не будет преувеличением сказать, что Тынянов подошел к тому пересмотру самих эпистемологических принципов изучения литературы, который, как показало время, осуществляется в форме длительного процесса и еще далек от завершения, а в области истории литературы по ряду причин протекает особенно сложно. История литературы представала как научная задача лишь при условии четкого теоретического осознания того, что отбирается для описания и как описывается, - и именно эти два предваряющих вопроса стали центральными в статьях о литературном факте и об эволюции. Предмет описания не явлен исследователю непосредственно - как сумма текстов и имен, заданных культурной традицией, но должен быть вычленен из общего культурного потока в виде специфического объекта. (Иначе говоря, предмет анализа историка литературы должен быть расподоблен с той литературой, которая предстает восприятию читателя.) История литературы, построенная на основе теории литературной эволюции, претендовала заменить и традиционный каталог персоналий и шедевров ("история генералов"), и компендиум фактов, относящихся к области индивидуального генезиса (см. прим. 1), или сравнительно-исторических параллелей. Теория литературной эволюции мыслилась, таким образом, как некоторый метаязык.

Интерес к проблеме эволюции - теории исторического развития в 20-х годах был общим для ряда русских ученых. Напомним, что Е. Д. Поливанов, разрабатывавший учение о фонетической эволюции, относил теорию фонетических конвергенций (см. прим. 21) "к лингвистической историологии (если применить к лингвистике термин профессора Кареева "историология" - т. е. учение о факторах исторического процесса, в данном случае о факторах исторических изменений в языке)" (Е. Д. Поливанов. Фонетические конвергенции.
– "Вопросы языкознания", 1957, № 3, стр. 77). Знаменательной параллелью к сведениям о тыняновском замысле книги "Эволюция литературы" представляется указание на то, что Поливанов "неоднократно говорил о существовании рукописи под названием "Теория эволюции языка"" (Е. Д. Поливанов. Статьи по общему языкознанию. М., 1968, стр. 318; см. там же предположение о судьбе рукописи), первоначальным и кратким вариантом которой была, возможно, небольшая книга "Понятие эволюции в языке", изданная в 1923 г. (на узбекском яз.). "Ни у одного поколения не было такого интереса к превращениям и изменчивости - эволюции, - писал Тынянов Шкловскому в начале 1928 г.
– В тургеневское время и не думалось так, а почему мы это чувствуем? Верно, потому, что сами меняемся и мозг расширяется" (ЦГАЛИ, ф. 562, оп. 1, ед. хр. 723).

В период затухания методологических дискуссий в конце 20-х годов вопросы, поставленные Тыняновым, не получили дальнейшей разработки; положения, которые были изложены в ст. "О литературной эволюции", а затем развиты в тезисах 1928 г., не нашли применения и в последующем научном творчестве Тынянова.

Любая методология вынуждена устанавливать критерии корректности постановки научной проблемы. Как очевидно из статьи, неизбежность проблемы соотношения литературы и внелитературных рядов была ясна Тынянову к, и вопрос заключался в том, какому этапу изучения должна быть предложена эта задача как доступная собственно научному решению. Тыняновым утверждалась не относительная ценность исследования литературы как системы, с одной стороны, и роли "главных социальных факторов", с другой, а определялись методологические границы и постулировалась иерархия филологической мысли. В пунктах 10-12 и 15 статьи была намечена принципиально важная последовательность аналитического рассмотрения: от системы произведения к определению ее места в "большой" системе целого литературного ряда и затем выяснению соотнесенности с внелитературными социальными рядами. Но эта последняя задача в свою очередь подлежит расчленению. Социальная функция литературы понималась Тыняновым как сложная, многосоставная соотнесенность, изучение которой требует восхождения от "ближайших" социальных явлений, более прямо связанных с литературой (прежде всего жанры и стили нехудожественной речи), к "дальнейшим". В этой расчлененности и заключалось условие корректности постановки проблемы - центральной в теоретических спорах 20-х гг. Ср. о соотношении поэтики и социологии в указ. (стр. 521) статье Винокура, а также у Сакулина, пытавшегося снять противоположность формального и социологического подходов, прикрепляя их в своей методологической схеме к следующим непосредственно друг за другом этапам изучения: первому - имманентному, второму - каузальному ("Социологический метод в литературоведении". М., 1925). Особый интерес представляет постановка вопроса об активной социально-культурной роли литературы - ее экспансии в быт (пункт 14); этот вопрос, затронутый в ст. о Блоке, а затем в "Литературном факте", снова обсуждался в последней теоретической работе Тынянова "О пародии" (особ. разд. 3-4).

к Ср. в воспоминаниях Л. Я. Гинзбург: "Среди старых моих бумаг сохранилась запись: "Ю. Н. на днях говорил со мной о необходимости социологии литературы..." Датирована эта запись началом июля 1926 года" (ТЖЗЛ, стр. 92).

1 Различение эволюции и генезиса чрезвычайно существенно для Тынянова и его единомышленников. См. статьи "Тютчев и Гейне", ""Аргивяне", неизданная трагедия Кюхельбекера" и прим. к ним. В свете тех идей о литературной эволюции, к которым Тынянов пришел после 1925 г., различение эволюции и генезиса в его ранних работах представляется шагом в направлении к системному пониманию диахронии. Тынянов первоначально предполагал изложить проблему подробнее. Об этом говорят следующие пункты одного из планов статьи: "1. Каузальность и генезис. 2. Кондициональность и эволюция. 3. Генезис - изучение индивидуальной изменчивости. 4. Учение об изменениях ряда" (АК). Ср. в письме Тынянова к Шкловскому от сентября - нач. октября 1928 г.: "Книжка твоя "Матерьял и стиль в романе Льва Толстого "Война и мир" доставила мне радость. Основная мысль (перерастание, несовпадение генезиса с функцией) ни у кого и нигде так наглядно не выходила - можно щупать руками. Литература получается сплошь процессом. Это несовпадение при честном исследовании натягивает нос Переверзеву на его же материале" (ЦГАЛИ). Ср. сходную оценку Эйхенбаума в письме к Шкловскому от 16 сентября 1928 г.: "Есть беспорядок, есть места усталые, но есть и много замечательного такого, что не может быть нигде и ни у кого кроме тебя. Главное - показать во всей остроте генезис и разницу между ним и историей - удалось очень и должно поразить в самое сердце. Осознание этой разницы дает право на смелость, которой лишены Переверзевы [...]" (ЦГАЛИ). Эйхенбаум, выдвигая проблему литературного быта, высказывался за "включение в эволюционно-теоретическую систему, как она была выработана в последние годы, фактов генезиса [...]" ("Мой временник", стр. 50-53). Ср. также: Т. Гриц, В. Тренин, М. Никитин. Указ. соч., стр. 10.

Одним из первых в русском литературоведении на недостаточность генетического изучения указал А. П. Скафтымов - в статье "К вопросу о соотношении теоретического и исторического знания в истории литературы" ("Уч. зап. Саратовского университета", т. I, вып. 3, 1923; особенно важным представляется вписанный его рукой в оттиске, подаренном П. Н. Сакулину, 6-й пункт резюмирующей части: "Всякое генетическое рассмотрение объекта должно предваряться постижением его внутренне-конститутивного смысла".
– ГБЛ, ф. 264, 20. 13, л. 14). Однако генетическое описание покрывает для него всю область исторического изучения целиком. Тынянов же "расслаивает" ее на две сферы - собственно генетическую и эволюционную (несистемную и системную). С различением эволюции и генезиса связан у Тынянова еще один важный тезис. Едва ли не первым в литературоведении он понял значение "наблюдательного пункта" (точка зрения) исследователя как фактора, обусловливающего самый тип историко-литературного исследования и влияющего на его результат (ср. фундаментальное значение этого положения в современных естественных науках). Вопреки мнению Ц. Тодорова в его "Поэтике", представляется, что теоретические возможности противопоставления "эволюция - генезис" не исчерпаны и оно может быть заново осмыслено без растворения второго понятия в первом.

2 Ср. близкие к этому идеи А. Гильдебранда о превращении в искусстве действительных форм в относительные ценности - и всегда разные в зависимости от включения в ту или иную систему (А. Гильдебранд. Проблема формы в изобразительном искусстве. М., "Мусагет", 1914, стр. 67). С работами немецкой школы искусствознания конца XIX - начала XX в. члены Опояза были хорошо знакомы. Б. Эйхенбаум, как видно из его дневника (см. стр. 455 наст. изд.), в январе-феврале 1919 г. внимательно читал Г. Вёльфлина, взгляды которого сформировались, как известно, под влиянием Я. Буркгардта, К. Фидлера и А. Гильдебранда.

3 Ср. возражение В. В. Виноградова: "Формы соотношения внутри систем и формы соотношения между системами - явления разных плоскостей. Поэтому предполагать возможность одновременного соотнесения элементов одной системы с другими ее членами и с "подобными" элементами другой системы незаконно" ("О художественной прозе", стр. 58).

4 Цитата из стихотворения "Современное" (1869). В ст. "Вопрос о Тютчеве" Тынянов сравнивает эту цитату и "стройный мусикийскии шорох" из стихотворения "Певучесть есть в морских волнах...".

5 Терминологическое совпадение с Потебней ("представление значения") не должно вводить читателя в заблуждение. У Потебни термин "представление" ("Vorstellung" В. Гумбольдта) означает признак, который замещает собою другие, "представляет" их; это понимание отличается от общепринятого, что подчеркивал он сам (см., напр.: А. Потебня. Из записок по русской грамматике. Т. I-II. М., 1958, стр. 18). Представление, по Потебне, - это "внутренняя форма по отношению к тому, что посредством нее мыслится", это "не образ предмета, а образ образа" (А. Потебня. Мысль и язык. Изд. 4-е. Одесса, 1922, стр. 113-116). Тынянов заимствует свой пример из Я. Розвадовского (J. Roswadowski. Указ. соч., стр. 91).