Танечка.

Больше я спать не ложился. Умылся, побрился, рубашку чистую разыскал и даже яичницу приготовил. И — кофе к ней. Правда, нашего растворения.

Похмелиться весьма тянуло, но я крепился. Я не мог понять, когда она пришла, каким меня застала, что я с пьяных-то глаз ей наговорил. Ничего не помнил. Не помнил даже, кто кого в постель укладывал и что потом случилось. Было или не было?..

Эта неизвестность, признаться, мучила меня невыносимо. И выяснять ее следовало в трезвом виде, почему я, честно сказать, и невыносимо мучился.

Мучение мое имело странный источник, и, когда я обнаружил, откуда он бьет, мне, признаться, легче не стало.

Я впервые смотрел на спящую молодую женщину. Нет, разумеется, мне доводилось разглядывать их и прежде, но такой безмятежной, такой солнечной и словно бы мечтающей во сне я еще не видел. И очень испугался, не испачкал ли я этой светлой безмятежности ночью, о которой ровно ничегошеньки вспомнить не мог.

Вот так я и сидел, и смотрел то ли на спящую женщину, то ли на спящего ребенка, которого у меня еще не было. Как раз, может быть, именно поэтому я и испытывал нечто вроде умиления, что ли. И бог с ней, с яичницей, пусть себе сох-нет…

А потом реснички у нее дрогнули. Я понял, что она просыпается, и тихо вышел на кухню.

Танечка проскользнула в ванную, покопошилась там и появилась передо мной с детским румянцем и смущением.

— Здравствуйте. Как вы себя чувствуете?

— Как ты у меня-то оказалась? Конечно, я очень рад, но кто тебе открыл дверь?

— Вы.

— А как ты узнала, что я в тебе нуждаюсь?

— Я возвращалась из кино, встретила Тамару с мужем, и она сказала…

И замолчала.

— Что мы подрались?

— Что вы подрались, — тихо подтвердила Танечка и опустила глаза.

— Ну, тогда давай завтракать. Правда, яичница, кажется, превратилась в подметку.

— Я приготовлю, приготовлю. Вы садитесь к столу, я сейчас.

Я прошел в комнату и сел за стол. И почему-то вспомнил, что сказал мне отец, помирая в госпитале: «Женись на той, которая будет кормить тебя утром с удовольствием».

Оставалось выяснить, я — так сказать, де-факто — уже женился или еще холостяк. Это было трудно, потому что я абсолютно ничего не мог припомнить. И спросил, когда Танечка накрыла на стол, притащила завтрак и уселась напротив.

— Я вчера наболтал много лишнего?

— Вы вчера очень горевали. Вспоминали какую-то Тину и Нателлу. А потом заговорили о Нине, которая осталась совсем одна, и я поняла, что вы говорите о тбилисских событиях.

— О них было сообщение?

— У нас — нет. Я слушала вражьи голоса.

— Я много пил?

— Пополам мы прикончили бутылку коньяка. Потом я… уложила вас спать. Вас трясло, как в лихорадке, и я… Я поняла, что должна вас согреть. — Она вдруг засмущалась, вскочила из-за стола. — Я принесу кофе..

А пока она отсутствовала, я почему-то малость успокоился. И совсем другие мысли полезли в голову: я так и не навестил больше Лану и осиротевших футболистов. Не рассказал им о последних днях Вахтанга на этой земле, не выпил за вечный упокой его самого и его девочек, не проводил, как положено провожать, овдовевшую жену друга и его осиротевших детей. Я пропил их в личной запойной тоске и пьяных слезах. Не спорю, это очень по-русски, но от этого мне было не легче.

И уж совсем нелегко приходилось, когда вдруг вспоминал о полновесной Ляле. Тогда меня кидало в жар, и я срочно мчался под ледяной душ, если была такая возможность.

Так мы стали жить вместе. Танечка взяла на себя все заботы по хозяйству, ходила на рынок за продуктами и по магазинам (последнее — скорее по привычке, потому что там ничего не было, кроме турецкого чая), кормила меня, и все это ей чрезвычайно нравилось. Я позволял себе выпивать пару рюмочек только при ней, никаких разногласий у нас не возникало, и мучило меня лишь то, что я почему-то не решался предложить ей расписаться и тем узаконить наши новые отношения. А мучился я из-за этой проклятой звериной связи, чувствовал, что прав больше не имею глядеть Танечке в глаза, и… молчал. И она помалкивала, никогда не касаясь этой темы, и я сообразил, что здесь нам не обойтись без дружеского нажима извне. И спросил, не будет ли она против, если мы пригласим к нам Альберта Кима.

— Дядю Кима? — она, улыбнувшись, поправила меня.

На следующий день пришел Ким.

— Он — злопамятный, — сказал Ким, когда я рассказал ему о столкновении со Спартаком. — Но сам действовать не станет, а подучит ребят из спортивного лагеря. Там — крепкие качки, как теперь принято говорить. Крепкие и безжалостные.

— Ой, — сказала Танечка.

Ким усмехнулся:

— Подмога уже едет.