— Без мест! Без мест! — кричал Херсон Петрович, при этом лично рассаживая гостей. — У нас демократия, господа!

Расселись согласно демократии, при которой Зыков оказался по правую руку хозяина, а Спартак — напротив. Правда, со мной рядом, что несколько насторожило, что ли, наших дам.

Тамадой сам себя избрал Метелькин. Никто особо, правда, и не рвался, поскольку наш традиционно русский тост заключается всегда в двух словах: «Ну, будемте!» Издатель вообще был непривычно возбужден, светел и радостен, поскольку ощущал себя настоящим журналистом. Честно говоря, я понимал его восторг и даже малость завидовал ему, потому что он нашел свое место в этом кувыркающемся мире, а я пока еще кувыркался в нем.

Метелькин провозглашал тосты в стихах. То ли он заранее их сочинил, выведав (журналист!), кого именно соберет Херсон, то ли сочинял их с ходу, в соответствии с ситуацией, а только я почему-то запомнил всего один и отнюдь не первый:

При этом он чокнулся только с моей Танечкой, еле-еле дотянувшись до нее через стол. Кое-кому это, кажется, не понравилось, но все уже галдели, смеялись и старательно веселились.

Самый длинный и, помнится, самый звучный тост Метелькин с пафосом произнес в честь вождя восставших рабов. Правда, кое-кто досадливо вздохнул, кое-кто — поморщился, но сам Спартак и ухом не повел, приняв это как долж-ное. Привычка, вероятно, сработала, что было вполне естественно.

В общем-то, за редким исключением (ну, к примеру, господин Зыков), здесь присутствовала хозпартверхушка нашей Глухомани. Секретари, замы, помы, директора предприятий и наш глухоманский прокурор Косоглазов, которого я, признаться, не любил. Вроде как ничего и не изменилось с советских времен…

Впрочем, нет. Изменилось. Кима среди нас не было.

Я только успел отметить это, а вот удивиться не успел. Кормили нас вкусно и весьма затейливо, водка была отменной, а стихотворные тосты Метелькина следовали один за другим. Тут было не до удивления, что ли, и я — вкушал и даже испытал некоторый приступ тщеславия, когда четверостишием отметили и меня и все встали и потянулись чокаться. Словом, на какое-то время я перестал что-либо замечать и даже начал ощущать если не эстетическое, то вкусовое удовольствие.

А потом вдруг гостеприимный хозяин встал и объявил перерыв на самом вкусном месте:

— Дамы — в левую гостиную, кавалеры — в правую. Будут поданы десерт и напитки, немного отдохнем, промнемся и — продолжим.

— Ну, Херсон Петрович, ты даешь, — проворчал Зыков, нехотя покидая кресло.

— Версаль! — восторженно объявил Метелькин.

Все присутствующие направились в разные стороны согласно половому признаку. Возникла некоторая сумятица, но вскоре я оказался в уютной гостиной с мягкой мебелью и небольшими инкрустированными столиками. На круглом — тоже инкрустированном — столе, расположенном в центре, стояли разнокалиберные бутылки.

— Располагайтесь, — сказал Херсон. — Можно курить, травить соленые анекдоты и пить, что пожелаете.

— Предпочитаю соленые огурчики, — сказал Зыков, грузно опускаясь в кресло рядом со мной. — Не возражаете?

— Никоим образом.

Зыков помолчал и улыбнулся довольно грустно:

— Помните наш разговор? Относительно охоты на крупного зверя.

Разговор я помнил, но поставлять ему патроны мне совсем не хотелось. Даже для крупного зверя.

— Прошу простить, но у меня ничего не изменилось.

— Зато у меня изменилось, — он вздохнул. — Отозвали у меня лицензию на охотничью базу. Вот какие дела.

Чокнулся со мной и куда-то подался. Но место возле меня, видно, претендовало на святое, потому что его тут же занял субъект со знакомым лицом. А я в этот момент закусывал свежим огурчиком, и вкусовое ощущение причудливо привело меня сначала к огородам, а потом и к лучшим в мире огородникам. И я спросил соседа со знакомым лицом:

— Что-то Кима давно не видно. Заболел, что ли?

— Ты здесь его хотел увидеть? — спросило знакомое лицо. — Так здесь ему делать нечего.

— Почему? Вроде с хозяином этого райского уголка у него отношения нормальные…

— Были, — подчеркнул новый сосед (кто же это был, кто?). — Только Херсон Петрович свято чтит Новейший Завет.

— Коли завет есть, стало быть, и евангелисты сыскались?

— Кто?

— Ну, те, которые завет написали?