Идея пришла Танечке. Но я только кивнул в ожидании продолжения.

— А сегодня Полина приехала в Глухомань и прибежала ко мне. Несколько, я бы сказал, взволнованная. Ну, вчера она разбирала деньги, которые мы почему-то складывали в старую шапку…

— Подобная взаимопомощь исстари называется «шапка по кругу», — пояснил я.

— Да не в названии дело, — с досадой сказал Маркелов. — Дело в том, что в той шапке оказалось три сотни долларов сотенными купюрами. Полина никогда их в руках не держала, чисто по-советски перепугалась и примчалась ко мне, чтобы узнать, что с ними делать. Я вспомнил о том клочке, что тебе Сомов вручил… Ну, с номерами… И купил у нее эти сотенные по максимальной таксе. Вот их номера.

И отдал мне бумажку со старательно переписанными номерами.

— У меня тот, хромовский, клочок дома.

— Проверишь и отзвонишь, — строго сказал Маркелов. — Им в спортлагере что, долларами стипендии платят?

— А почему ты думаешь, что эти доллары — из спортлагеря?

— Интуиция.

Я проверил дома его интуицию. Из трех записанных номеров один номер сошелся точно. Цифра в цифру и буква в букву.

— Интуиция тебя не подвела, — сказал я Маркелову при встрече. — Только что это доказывает?

— Для суда — ничего. А для нас — многое.

— Например?

— Например, следует держаться от них на безопасном расстоянии. Согласен?

Я окончательно запутался в лабиринте каких-то мелких то ли доказательств чего-то, то ли просто совпадений, а потому ограничился вздохом. Правда, достаточно глубоким.

На мне висело то, о чем Маркелов и помыслить не мог в самом кошмарном сне. На мне висел высокий договор в одном экземпляре, надежно спрятанном в сейфе Юрия Денисовича. Договор о том, что я получил весьма кругленькую сумму как за вагон пик, так и за вагон треф. Правда, строгие сроки исполнения в нем не оговаривались — мои контрагенты понимали, что это не очень просто, и пока не загоняли меня в угол, в котором я мог натворить глупостей. Пока. И я не знал, до каких дней и часов простирается это «пока».

Только не подумайте, что я хотя бы на миг единый пожалел о том, что влез в эту уголовную кабалу. Нет, ни разу, даже мысль не шевельнулась такая. Ким уже ходил, уже по вечерам звонил домой, и мы считали дни, когда Андрей за ним поедет.

Другие мысли копошились в моей голове. Шмыгали, давили, грызли и не давали спать. Как же сделать так, чтобы эти криминальные пики с трефами не попали на игральные столы паханов глухоманского криминала?..

На другой день позвонил Валера. Сказал, что зайдет, чтоб непременно ждали. Мы обождали с ужином, и он пришел.

— Я с парнишкой тем подружился, — сказал он несколько таинственно, когда Танечка вышла на кухню. — Он по муж-скому вниманию стосковался, бедняга, и все мне выложил.

— Что — все?

Валера достал из кармана черный пакет от фотобумаги крупного масштаба и протянул мне.

— Посмотри. Я кое с чем познакомился и понял, что, может быть, это и искали на даче после убийства Метелькина.

Я вытряхнул содержимое пакета на стол. Там были фотокопии каких-то документов, одна кассета магнитофонной записи, какие-то записки и фотографии. А Валера рассказывал, пока я раскладывал по порядку содержимое черного пакета.

— Он отца очень любил и очень его слушался. И Метелькин, видно, любил его. Сначала хотел сжечь все это, но мальчику очень нравились фотографии — он, кстати, фотографиями считает и фотокопии, — и тогда Метелькин ин-сценировал сожжение, сказав парнишке, чтобы хорошенько спрятал пакет и говорил бы всем, что его сожгли на костре. А я сказал, что тоже люблю фотографии, попросил дать мне переснять и обещал завтра вернуть. Нельзя больного парнишку обманывать, завтра поеду.

— Значит, сегодня смотреть будем, — сказал я, разложив фотографии. — Знакомые все лица. Только немного не в фокусе и, обрати внимание, никто не позирует. Даже Спартак Иванович, что на него непохоже.

— Да. Деловой разговор после легкого подпития. И Херсон Петрович — в обнимку со Спартаком.

— Это явно Метелькин снимал. Наверно, аппарат встроил в дипломат, с которым не расставался.

— И Зыков с ними. Собственной персоной, — сказал Валера. — А это кто?

— А это — прикормленный подполковник Сомов. Лицо смазано, а погоны видны. Видишь, две звездочки?

— Как же они ему снимать-то разрешали? — удивился Валера. — Неужели не знали, что у него аппарат вмонтирован?

— Может, не знали. Только он ведь от великого ума сам им об этом доложил по телефону.

— Ну, и что криминального в этих снимках? Это же — не разговоры.

— Есть и разговоры, — сказал я, доставая из вороха бумаг, которые мы еще не просмотрели, кассету. — Поставь, может, что и услышим.