В этом покое давно никто не жил, он находился в стороне от общих построек аббатства. Но, поселив сюда Эмму, его привели в порядок. Дубовые половицы вымыли и навощили; грубую кладку стен занавесили полотнищами из синего и малинового сукна, вдоль них поставили лари и кресла темного дерева с резьбой. На возвышении устроили широкое ложе, покрытое белой овчиной. Очаг на полукруглом подиуме уходил в нишу стены, а сверху был подвешен конусообразный колпак-вытяжка. Топили вишневым деревом, и в комнате стоял теплый приятный аромат вишни.

Гизелла перевела взгляд на Эмму. Рядом с рослым графом Гербертом она казалась особенно хрупкой. Даже двойное широкое одеяние из зеленого сукна – нижнее мягкое до щиколоток, верхнее до колен с вышитой каймой по подолу и на рукавах – не скрывало ее изящества и грации. Украшений почти никаких, не считая маленькой золоченой пряжки, стягивающей ворот. Гизелла обратила внимание на прическу Эммы – блестящая масса красновато-рыжих, спускавшихся по спине волос перевита сеткой из собственных тонких кос.

Когда Эмма оглянулась, Гизелла впервые как следует разглядела ее лицо и поразилась его беспокойной, живой прелести. Темные глаза блестели, отражая блики пламени, над яркими черными бровями лоб обвивала одна из рыжих косиц.

С графом Санлисским Эмма говорила мягко, но когда, простившись с ним, она повернулась к Гизелле, губы ее сложились в жесткую, непримиримую складку. Она надменно подняла подбородок.

– Ваше высочество пришли пригласить меня на свою свадьбу в Руан?

– Нет, – удивленно ответила Гизелла, даже не уловив злой иронии в голосе Эммы.

– Тогда чем обязана честью видеть вас у себя?

Все тот же сухой, холодный тон. Гизелла невольно съежилась.

– Мадам, – обратилась она к Эмме новомодным титулом знатной дамы, – мадам, мы близкие родственницы, и наши судьбы странно столкнулись. Вам, конечно, известно, что мне предстоит…

– Конечно, известно. Вы собираетесь стать женой человека, которого я и по сей день считаю своим супругом.

– Но ведь вы не были обвенчаны?

– Но я жила с ним, хранила ему верность, у нас был общий кров, стол и ложе.

Она стояла перед Гизеллой, сложив руки на груди, прямая, как пламя свечи. Даже на расстоянии принцесса чувствовала исходящий от нее гнев. Робко опустила глаза.

– Мадам, мы обе женщины, живущие в мире, созданном для мужчин и управляемом мужчинами. Мы всего лишь слабые существа и вынуждены подчиняться. И моя участь, и ваша не зависят от воли нас самих. Но мы родственницы, и мы… то есть, я бы хотела поговорить с вами, расспросить вас о человеке, к которому меня отправляют.

– А ведь вас страшит участь стать герцогиней? – усмехнулась Эмма.

Гизелла заметила насмешку в ее голосе. И это задело ранимую принцессу более, чем она предполагала. Глаза ее наполнились слезами.

– Меня страшат норманны. Я вообще не хотела выходить замуж и надеялась принять постриг. Но отец – благослови его Господь – всегда видел во мне залог мира с норманнами. Я должна повиноваться его воле.

Слезы так и потекли из ее глаз. Эмма, пожалуй, ощутила жалость к ней. Сидит такая маленькая, несчастная. Она даже не соперница ей, а просто жертва династических соображений. Конечно, не такая жена нужна гордому Ролло. И тем не менее все идет к тому, что так и будет. Этого нельзя допустить.

Она присела у ног Гизеллы, взяла ее руки в свои.

– Послушайте, кузина. Еще не поздно, вас еще не обвенчали с Ролло, а помолвку можно отменить. Король Карл любит вас – это всем ведомо. Так пойдите сейчас к нему, киньтесь в ноги, молите, заклинайте, плачьте. Ведь не камень же у него в сердце. Может, он еще и уступит вашим мольбам. Ведь я знаю Ролло, вам будет тяжело с ним.

– Отец не послушает меня. Ведь он так давно лелеял план породниться с Ролло, дабы он защищал франков от своих собратьев с севера. Пока с Ролло были вы, я еще могла на что-то надеяться. Но теперь он вас выгнал, и мне не остается ничего другого…

– Послушайте, Гизелла, – перебила Эмма. – Ролло меня не выгнал. Это все чистое недоразумение, дьявольское стечение обстоятельств. И если бы я смогла попасть в Руан… У меня от Ролло сын, и он законный наследник Нормандии.

– А мне сказали, что вашего ребенка объявят бастардом и корона Нормандии перейдет к тому ребенку, которого я рожу Ролло.

Эмма резко встала, шагнула в сторону очага, сжала до хруста руки, словно боялась, что ударит Гизеллу. Сдерживало лишь то, что этой девочке невдомек, какую боль она ей причиняет.