Оставалось лишь ждать. И он, прикрыв глаза, вспоминал, как блестит Сена, бросая блики на своды быков моста в Руане, как воркуют на галереях сада почтовые голуби, когда они пригреются на солнышке, или какой восхитительный вкус зажаренных в масле креветок, что умеют готовить только в Руане. И еще с нежностью подумал о маленьком мальчике Гийоме, которого ему давали понянчить, когда рыжая красавица Эмма посещала аббатство Святого Мартина.

Вспомнил, как этот Гийом описал нарядную ризу из алтабаса. [13] И при этом очень серьезно-сосредоточенно глядел на епископа. Сейчас же при этом воспоминании Франкон улыбнулся. Он был старым одиноким человеком и очень привязался к ребенку, которого в буквальном смысле принял из лона матери.

Гийом был очень похож на Ролло – сероглазый, с покатым лбом и русыми прядями мягких волос, коротким прямым носом. Для столь маленького дитяти он был на редкость серьезен, даже с серебряными безделушками играл с самым сосредоточенным видом. Это тревожило Эмму.

– Он, как Иисусик на иконах, никогда не улыбается, словно знает, что ему уготована нелегкая участь.

Однако Гийом все же улыбался. Дарил свою улыбку, как награду. И при этом на щеках его расцветали ямочки, и он становился удивительно похож на Эмму.

От этих воспоминаний на душе старого циника Франкона становилось теплее. Однако, помимо воли, сегодняшние события вновь и вновь приходили на ум. Глупцы, они готовы и далее терпеть язычников, готовы лишиться такого шанса ввести в лоно церкви новообращенных. Правда, сейчас Франкон понимал, что отчасти был сам виноват, подвергнув сомнению их теологические догмы и тем самым настроив большинство присутствующих против себя. Завтра ему стоит быть осторожнее, ибо он никогда не откажется от своей цели – крестить эту, созданную язычником Ролло, страну, крестить самого Ролло. А сделать это можно только силой.

Франкон вдруг вспомнил, как перед самым открытием собора он, как было давно заведено, трапезничал в обществе Эммы и конунга. Тогда он развлекал их рассказом о давних событиях в Лотарингии, когда она еще находилась под властью Лотария II. Франкон рассказывал о том, как сей монарх захотел презреть общественное мнение и, отказавшись от своей распутной бесплодной жены Теутберги, венчанной с ним в церкви, сделал королевой свою избранницу красавицу Вальбраду.

И хотя Теутберга славилась своим распутством и даже сожительствовала с родным братом, но когда Лотарь отправил ее в монастырь, а на чело Вальбрады надел венец – против него восстала вся франкская и лотарингская знать. И несмотря на то, что Лотарь все же оставил при себе Вальбраду и хотел видеть именно ее детей своими наследниками, но после его смерти их никто не признал, и даже Карл Лысый, по кончине Лотария, короновался как Лотарингский монарх в соборе Святого Этьена, и вся лотарингская знать присягнула именно ему, а не сыну Вальбрады Гуго, который хоть и старался добиться отцовского наследия, но был всеми оставлен, сослан в монастырь, где ему выкололи глаза и он вскоре умер.

Рассказывал все это Франкон с тайным умыслом. Эти двое не должны забывать, что ничто не вечно в этом мире и что им следует считаться с общественным мнением хотя бы ради судьбы их ребенка. Он был удовлетворен, когда увидел волнение Эммы в том, как тревожно она прижимает к груди головку маленького Гийома. Ролло же оставался безмятежен, называл Лотаря слабым правителем, который вовремя не смог разобраться со своими бабами.

– Хвала Богам, у меня только одна жена, и от нее я имею прекрасного сына. Он станет править после меня, а я заставлю всех почитать его право.

Он был уверен в себе. Франкон опускал глаза на скользящие меж пальцев зернышки четок, чтобы не видеть, как и у Эммы гордо загорались глаза. Позже она говорила Франкону:

– Когда я с Ролло, меня ничего не страшит. Даже предубеждения моих царственных родичей. И я ничего не имею против, если Ролло завоюет их земли. Он лучший правитель, чем они, и даже вы, отче, не можете этого не признать. И пусть он язычник, но он не препятствует христианам почитать нашего Бога, а Святого Михаила считает едва ли не своими покровителем и регулярно посылает в его святилище дары.

Франкону совсем не нравились такие речи. Он видел, что эта девушка, на которую он возлагал серьезные надежды, все более выходит из-под его влияния. Он понимал, что она разгневана пренебрежением к ней франкской знати. И епископу нечем было возразить, поэтому он смолчал, когда она открыто выехала пожелать удачи Ролло в его зимнем походе.

– Вы сами понимаете, преподобный отец, – говорила ему позже Эмма, – что из Ролло для франков выйдет лучший правитель, чем моя вельможная родня. Да, мне известно, что такое набег норманнов, но я также видела, что случается, когда нападают франки. В своих же землях Ролло навел порядок, ибо даже вы не можете отрицать, что скандинавы куда более, чем франки, почитают законы и в их землях больше порядка и мира, нежели среди франков.

И правда: дикие северные варвары и впрямь куда более почитали законы, словно понимали, что только сильная власть и закон могут держать их в рамках и обеспечить процветание. И все же Франкон заметил Эмме, что прошли те времена, когда Карл Великий считался вторым Давидом и, уже начиная с Людовика Благочестивого, высшей похвалой правителю служит мир, к которому приходят милосердием, и что любой завоеватель, каковы бы ни были его цели, все же несет с собой кровь и зло.

На это рыжая красавица ничего ему не ответила, но, получая известия о победах Ролло, не могла сдержать радостного ликования. Увы, она стала настоящей женой варвара Ролло, она признавала его первым во всем, а если и происходили меж ними стычки, то это было обычное противостояние двух сильных натур, из которых одной все же надлежало быть сильнейшей. И Эмма смирилась, что здесь победа должна быть уже не на ее стороне. Она всецело покорилась Ролло, она ждала от него второго ребенка, она сжилась, срослась с Ролло и не желала рисковать благополучием жизни с ним в угоду научениям епископа Руанского.