Когда стражники впустили путников и изумленно уставились на красивую усталую женщину, в которой многие узнали супругу конунга, Эмма потребовала, чтобы ее провели к Ролло. Но вместо этого к ней вышел местный ярл. В своей богато расшитой узором хламиде и жемчужном венце он выглядел почти как знатный господин галльского происхождения, если бы не множество языческих амулетов на груди на цепочках и не широкий норманнский меч у бедра.

Взглянув на Эмму, Гаук пьяно расхохотался. При свете горевших в колонных подставках факелов она заметила, что он в стельку пьян, хотя держался прямо, лишь лицо раскраснелось и неестественно блестели глаза. Прилипшие ко лбу белокурые прядки казались седыми. На Эмму глядел с издевкой, но заговорил не с ней, а с Беренгаром, осведомившись, какое срочное дело привело их к нему из Руана.

Эмма знала, что Гаук – один из ее недругов. Поэтому, едва Беренгар стал что-то говорить о воле госпожи, она, мягко остановив его, кротко попросила хозяина Гурне проводить ее к мужу.

– Не уверен, что Рольв сейчас пожелал бы тебя видеть, – заметил Гаук и, отвернувшись, стал отдавать распоряжения рабам, проносившим внутрь строений огромный вертел с обжаренным кабаном.

Эмма стояла, еле переводя дыхание. Она была очень утомлена, казалось, еле держалась на ногах, но ленивая пренебрежительность ярла словно придала ей сил, а его намек на Ролло привел в волнение, взбодрившее, как опасность.

Она вскинула голову.

– Неужели ты, Гаук, так мало почитаешь волю конунга, что не окажешь честь его жене. И где ваше хваленое гостеприимство, раз ты не приглашаешь нас войти.

Гаук все еще какое-то время медлил, глядел с издевкой, но затем приказал слугам позаботиться об их лошадях и лично проводил ее под свод портика. Они оказались в атриуме, [20] представлявшем сейчас пиршественный зал. Здесь было светло и от луны, льющей светлые потоки на головы пирующих, и еще больше – от яркого огня пылающих смоляных бочек.

Странную картину представлял из себя внутренний атриум виллы, где на колоннах галерей были прибиты рога оленей, головы кабанов, висело оружие. Когда-то мозаичный пол был утоптан глиной и известью, стояли грубо сколоченные столы, за которыми пировали северяне, кто в шелковом плаще поверх голого торса и в лохматых овчинных штанах, кто в расшитой тунике и прилегающих штанах франков, остриженные, как и франки, но с длинными заплетенными в косы бородами. Они ели, пили, смеялись. Многие были пьяны так, что не заметили Эмму, другие, завидев ее, смотрели пьяно-изумленно, словно не понимая, не мерещится ли она им. Но были и такие, кто поднялся поприветствовать ее.

Она оглядывалась. Ролло нигде не было видно. К ней подошел Бьерн. Шутил, говорил висы, старался усадить за стол. Она шла на негнущихся ногах. Все тело ныло. Увидела, как ее спутники весело усаживаются за столы. Рабы разносили блюда. Бьерн отпихнул одного из них, рассмеялся, когда тот упал.

– Где Ролло? – спрашивала Эмма.

Бьерн вдруг серьезно поглядел на нее, борясь с хмелем.

– Зачем ты приехала?

Она попыталась встать, но он усадил ее.

– Он отдыхает, успокойся.

– А где Лив? Я знаю, что он взял ее собой.

Бьерн пододвинул к ней блюдо с жареными креветками. Наливал в кубок вина, шутил, не отвечая на вопрос. Обняв ее за плечо, стал уговаривать попробовать отменного местного сыра.

Напротив сидел Лодин, вгрызался в свиной бок. Вытирая жир с усов, сказал:

– Конунг не хотел тебя видеть.

– Где он?

Усталость и напряжение были мучительны. Она еле сдерживалась.

Лодин хищно скалился.

– Ищи. Но вряд ли тебе понравится увиденное. Хотя иного ты и не заслуживаешь, Птичка.

В том, как он произнес ее прозвище, чувствовались пренебрежение и злорадство. Эмма оттолкнула пьяные объятия Бьерна резко и зло. Он не обиделся, сказал, что лично принесет ей мед в сотах.

Когда скальд отошел, Лодин проводил его взглядом. Потом резко бросил обглоданную кость на тарелку Эммы, сбил бокал, залив ее одежду вином.

– К кому из них ты приехала, шлюха?

Он никогда не любил ее, к тому же был сильно пьян. Но Эмма была уже на пределе. Усталость, напряжение, гнев, обида сделали свое дело. Она вскочила.

– Будь здесь Ролло, ты, Волчий Оскал, был бы как шавка, что скулит из своей конуры и не осмеливается подать голос при хозяине.

Он так и застыл, глядя на нее исподлобья. Вряд ли этому жестокому ярлу когда-либо приходилось слышать такие оскорбления из уст женщины. Казалось, с него слетел хмель. Но он улыбнулся, став удивительно похож на хищника лесов. Эмма невольно попятилась, но он уже перескочил через стол, схватил ее за запястье.

– А ну идем!

Он протащил ее под сводом галереи, толкнул какую-то дверь. Эмма вырывалась, но он словно не замечал этого. Тащил ее за собой, стремительно сворачивал, заставляя почти бежать.