– Простите, отец Гукбальд, что потревожили вас. Но не позволите ли вы нам хоть на краткий миг узреть святыню?

Монах, худой, как аскет, суровый, так и впился взглядом в спутницу герцога.

– Достойна ли эта женщина? Заслужила ли она подобной милости?

– Отец Гукбальд, я для того и привел эту женщину, дабы она узрела святыню и укрепилась в вере.

Монах медлил, все еще глядя на Эмму.

– Когда ты исповедовалась и причащалась?

Она занервничала, оглянулась на Роберта. Пожалуй, она сейчас и припомнить не могла.

– Что ж, – вздохнул отец Гукбальд. – Тем тяжелее ляжет на твои плечи тяжесть греха.

Эмма вдруг начала мелко дрожать. Куталась в покрывало.

Суровый отец Гукбальд заговорил:

– Когда-то давно статуе, что ты сейчас узришь, поклонялись еще язычники-друиды, почитая ее, по неведению, своей богиней. Но христиане развеяли их заблуждение, пояснив, что в этом гроте изваяна статуя самой Матери Божьей. Но главное не это. Еще Карлу Великому много лет назад византийский правитель Никифор подарил дивную святыню – покрывало матери Господа нашего Иисуса Христа.

Много лет она хранилась в Риме, но другой наш император, Карл Лысый, дабы укрепить веру франков, привез ее в Шартр. И сейчас ты, несчастная, узришь ее, и мрак, что поселился в твоей душе, рассеется, как туман в лучах небесного светила.

Он сделал жест рукой своему собрату. Эмма так и не поняла, к чему тот прикоснулся, но часть стены, перед которой стояли монахи, раскрылась с тяжелым звуком отодвигаемого камня, отошла и в проеме сверкнул яркий свет.

Эмме казалось, что ее словно обволакивает какое-то тепло. Колени дрожали. Она безропотно повиновалась, когда рука Роберта легла на плечо, и они вошли в освещенный грот подземелья.

Как сквозь сияние, Эмма видела грубый каменистый свод, неровные стены. Рука человека здесь не касалась ничего. Под ногами заскрежетал гравий. Сквозь слезы Эмма видела многочисленные звездочки свечей, висевших над головой светильников. Она чувствовала сильный, почти дурманящий аромат тонких благовоний. А дальше разглядела темную статую из камня со сложенными на груди руками.

– Ее называют Мадонна с черным лицом, – как сквозь сон услышала она голос Роберта.

У Эммы пересохло во рту.

– Пречистая, я не достойна…

Темное изображение глядело на нее. Черты лица сквозь слезы Эмма не могла разглядеть. Но видела ослепительно белые складки длинного покрывала, струящиеся, облегающие весь хрупкий образ Богоматери.

– К нему редко прикасаются, но взгляни, какая ослепительная белизна…

Эмме казалось, что она задыхается, не смеет вздохнуть. И тем не менее ей было удивительно легко, она была безмерно счастлива.

Эмма не заметила, как опустилась на колени, стала шептать молитву.

– Идем, – Роберт властно повел ее к выходу. Опомнилась Эмма лишь тогда, когда они вновь оказались в темном саду. Лицо ее было мокрым от слез.

– Почему?.. – она вытирала тыльной стороной руки заплаканные глаза. – Почему вы не позволили мне попросить ее?

– Потому что святыня обладает удивительной силой исполнять любое желание. А в том, что ты хотела попросить, слишком много греха. Ты бы совершила святотатство, Эмма.

Несколько последующих дней Эмма только и думала о представшей ее взору святыне.

– Почему ее прячут от людских глаз? – спрашивала она у епископа Гвальтельма.

Прелат сидел у огня, Дуода обкладывала ему припарками распухшую темную кисть руки. Со стороны они отнюдь не были похожи на любовников, приживших четырех детей. Епископ держался с Дуодой холодно, она же явно благоговела перед ним. Гвальтельм повернулся к Эмме.

– Отчего же? Несколько раз в год, в особые празднества, черная Мадонна в белом покрывале предстает пред очи верующих. Из всех концов Франкии сюда стекаются тысячи паломников поглядеть на это чудо и убедиться в непреклонности веры.

Он сурово поглядывал на Эмму из-под густых бровей.

– Роберт и так совершил грех, что позволил тебе встречу со святыней. Герцог, конечно, владыка, но отцов Гукбальда и Мартина мы строго наказали.

Эмма съеживалась под его взглядом. Разве он сам, позволивший слабость, не взял на душу грех сожительства? Почему же он не хочет понять Эмму, полюбившую язычника? И все же Эмма чувствовала, что по-прежнему желает победы норманнам, желает вернуться к ним. Душа ее раздваивалась, она желала прихода Ролло и молилась, чтобы он смирился. После увиденного ею чуда христианские чувства словно удвоились, и ей также хотелось, чтобы ее викинг крестился. Она вспоминала его гордую осанку, величественную манеру, гордый взгляд. Смириться для него означало одновременно и поражение, и спасение души. Она знала, что ей это необходимо, понимала, как много это будет означать, но волновалась за него и продолжала желать ему победы.