Молодой месяц вверху был тонок, как тростник, по небу проносились легкие тучки. Гул в лагере осаждающих говорил, что новый день будет страшен. Сновали вереницы факелов, слышался лязг пилы, стук молотов. При свете костров норманны точили оружие. Если они были готовы, значит, и защитникам пора готовиться. А сейчас, когда большинство из них находятся в соборе и молят о чуде… Чудо! Далмаций глядел вперед, в темноту. Где же подмога? Если ее не будет, то какое чудо спасет Шартр?

Далмаций вновь взглянул на Снэфрид. Она тоже пристально смотрела в сторону лагеря.

– Видишь, поп, человека в светлой шапке, который ходит вокруг осадных башен? Это поклонник Аллаха Халид. Он проверяет башни перед пуском их в дело. Он хорошо разбирается в этом, и Ролло не зря возвысил его. А этот звук… Да ты, никак, не слышишь, поп? Это точат оружие. А огни за деревьями рощи? Вчера их не было. И я думаю, что сейчас там приносят жертву богам – Одину, дарителю побед, Тору – покровителю войны, и даже Локи, этому любителю коварства и зла, которого также необходимо задобрить, чтобы он не сыграл злой шутки со своими же, а приберег весь запас коварства для вас, христиан.

Улавливаешь эти запахи Далмаций? Топленого сала с золой. Я знаю это варево. В него опускают на миг клинок, и тогда его легче вогнать в чешуйчатый панцирь. Клинок всегда остер, а вот лезвие – скользкое, маслянистое. А это варево, чей дым я слышу так ясно. Знаешь, что это такое?

Далмаций не чувствовал ничего. Он, угрюмо насупившись, слушал предостережения Снэфрид о похлебке из зерен белены с добавлением других возбуждающих трав, отведав который воины становились словно берсерки, неустрашимые и непобедимые, рвущиеся в бой, ничего не опасающиеся в своей жажде побеждать и убивать. Ролло редко прибегал к такому способу, но, видимо, его уж очень задела за живое неудачная осада Шартра, раз он решился на подобный шаг.

Далмаций молчал, не желая выказать женщине страха. Ему бы следовало ее прогнать, но почти интуитивно он понимал, что она, так жаждущая поражения своих соплеменников, приберегает на конец нечто важное. И когда она умолкла, он выжидательно повернулся к ней.

В полумраке она казалась гораздо моложе, но и страшнее. Этот разноцветный взгляд из-под черной накидки капюшона завораживал. И даже то, что она так откровенно и бесстыдно отдалась ему, не лишало Далмация ощущения, что каждый шаг финки продуман, что она не просто ради плотской прихоти отыскала его на стене.

– Почему меня не допускают в сад аббатства святой Марии?

Аббат понял, что она имеет в виду Эмму. Племянницу Роберта хорошо охраняли, она должна была быть в безопасности. Даже от Снэфрид. Аббат Ги, когда Далмаций его навещал, только и справлялся о ней. С одной стороны, Далмация это раздражало. Что, в городе нет иных проблем, как только хлопотать за рыжую принцессу? Но, с другой стороны, ему уже дважды докладывали, что женщина с разноцветными глазами всеми правдами и неправдами хочет пробраться к Эмме.

Далмаций догадывался, какие планы у финки: она не успокоится, пока не разделается с ненавистной соперницей. Этого нельзя допустить, ибо Эмма ценна не только как принцесса Робертинов, но и как заложница. Последняя мысль вдруг вспыхнула в мозгу с предельной ясностью. Ведь Ролло ради нее готов на все.

– Эй аббат, ты разве не слышал моего вопроса?

Он резко повернулся к ней.

– Монастырь – не ковчег, не каждый имеет доступ в него, и какое тебе дело до Эммы? Она под покровительством епископа и…

– Ну же, договаривай, – Снэфрид улыбалась в темноте, блестя зубами. – И она нужна вам как заложница? Мало кто об этом знает, что Ролло готов ради нее на все. Какое тебе еще нужно чудо, поп?

Она удалилась, посмеиваясь.

Далмаций тоже заулыбался. Эта женщина хитра, коварна, опасна, но как умна! Она расположила его к себе, заставила прислушаться и дала дельный совет.

Все то время, что аббат шел во дворец епископа, он размышлял об Эмме. Последняя их встреча оставила у него неприятное впечатление. Он пришел во дворец Гвальтельма, где лекари-монахи обрабатывали его рану на голове, когда на него, еще слабого после вскрытия нарыва, прямо-таки с кулаками набросилась Эмма.

– Убийца! – кричала она и отбивалась от удерживавших ее монахов. – Злодей, худший, чем рога дьявола! Ты убил Бьерна, ты наслаждался казнью раненых и связанных. Все, что ты можешь, трус, так это убивать пленных.

Ее уволокли, но в больной голове аббата ее крики еще долго раздавались мучительным звоном. Хотя чего еще ожидать от этой бабы – она уже нормандка и только и думает, что о своих. Дуода позже рассказывала, что Эмма весь день прорыдала, все время вспоминала скальда Бьерна и грозилась, что норманны сумеют отомстить за него.