Кто оплатил операцию в госпитале форта Бенджамен Харрисон, под Индианаполисом? Высокий тощий мужчина, суровый, но справедливый, откровенный, но проницательный. Нет, не Санта Клаус, чьи изображения, которые на Рождество вы видите во всех торговых галереях, в основном копируют рисунок Дэна Грегори из журнала «Либерти», сделанный в 1923 году.

Нет, на Санта Клаус, а Дядя Сэм.

Я уже говорил, что женился на медицинской сестре из своего госпиталя. Говорил, что у нас два сына, которые больше со мной не разговаривают. Они теперь даже не Карабекяны. Они официально поменяли фамилию на Стил: их отчим

— Рой Стил.

Однажды Терри Китчен спросил меня, зачем я женился, раз уж так обделен даром семьянина.

— В послевоенных фильмах все женились, — не думая ответил я.

Разговор этот происходил лет через пять после войны.

Мы, должно быть, валялись на раскладушках, я купил их для студии, которую мы сняли около Юнион-сквер. На этом чердаке Терри не только работал, но и жил. Я тоже завел привычку проводить там две или три ночи в неделю, когда обнаружил, что не очень-то мне и рады в квартире на цокольном этаже неподалеку, где жили жена и дети.

Чем могла быть недовольна моя жена? Я бросил работу агента по страхованию жизни в фирме «Коннектикут Дженерал». Почти все время я был отравлен не только алкоголем, но страстью к закрашиванию огромных полотен одноцветным Дура-Люксом. Арендовал картофельный амбар и сделал основной взнос за дом на Лонг— Айленд, где тогда никто не жил.

И в разгар этого семейного кошмара пришло заказное письмо из Италии, где я никогда не был. Меня просили приехать во Флоренцию, оплачивали расходы, чтобы я выступил свидетелем в суде по делу о двух картинах, Джотто и Мазаччо, которые американские солдаты изъяли у немецкого генерала в Париже. Картины эти передали в мое подразделение экспертов, чтобы внести их в список и отправить на склад в Гавр, где специально упаковывали и хранили произведения искусства. Генерал, ясное дело, украл их из частного дома, когда гитлеровская армия отступала через Флоренцию на север.

Упаковкой в Гавре занимались итальянские военнопленные, до войны работавшие по этой части. Один из них ухитрился переправить обе картины жене в Рим, где тайно хранил их, не показывая никому, кроме ближайших друзей. Настоящие владельцы пытались вернуть картины через суд.

Итак, я отправился во Флоренцию, а в газетах, в связи с процессом, замелькало мое имя, поскольку за переправку картин из Парижа в Гавр отвечал я.

У меня была тайна, которую я до сих пор никому не выдал: кто был иллюстратором, навсегда им и останется. И так уж получалось, что за своими композициями из выдавленных цветных полос, наложенных на огромное ровное поле Сатин-Дура-Люкса, я всегда видел какую-нибудь историю из жизни. Она приходила в голову сама собой, как незатейливая затасканная мелодия, а придет — уж не отделаешься: кладу полосу и вижу за ней душу, сущность какого— нибудь человека, а то и животного.

Я выдавливал полосу, а неумирающий голос иллюстратора нашептывал, например: оранжевая полоса — душа полярного исследователя, оставшегося в одиночестве, а белая — душа полярного медведя, который на него сейчас кинется.

Более того, эти фантазии воздействовали и по-прежнему воздействуют на мое восприятие реальных сцен жизни. Вот двое болтают на перекрестке, а я вижу не только их плоть и одежду, но еще узкие вертикальные цветные полосы внутри них, даже, в общем— то, скорее не полосы, а неяркие неоновые трубки.

В последний свой день во Флоренции, вернувшись около полудня в отель, я обнаружил оставленную для меня внизу записку. Вроде бы у меня не было в Италии знакомых. Записка на дорогой бумаге с величественным гербом гласила:

Вот это да!

Я позвонил ей из отеля моментально. Она спросила, могу ли я прийти через час на чай. Конечно, могу! Сердце колотилось как бешеное.

Она жила всего в четырех кварталах от гостиницы, во дворце, построенном в середине пятнадцатого века Леоном Баттиста Альберти для Инноченцо ди Медичи Невидимого. Крестообразное здание, четыре крыла, в центре ротонда двенадцати метров в диаметре, из стен полувыступают восемнадцать коринфских колонн высотой четыре с половиной метра. Над капителями колонн световой барабан, стена с тридцатью шестью окнами. А над нею купол, расписанный изнутри — Богоявление с Вседержителем, Иисусом, Девой Марией и ангелами, глядящими вниз из облаков, творение Паоло Уччелло. Пол террасы украшен работой неизвестного мастера, скорее всего венецианца, — фигуры крестьян, собирающих урожай, выпекающих хлебы, давящих виноград и все такое.

Несравненный Рабо Карабекян не демонстрирует здесь, позвольте заметить, ни своей эрудиции, ни уникальной армянской памяти, ни знания метрической системы мер. Вся информация почерпнута из книги, которая только что вышла в издательстве «Альфред А. Кнопф Инкорпорейтед» и называется «Сокровища искусств в частных коллекциях Тосканы», текст и фотографии южнокорейского политэмигранта по имени Ким Бум Сук. В предисловии сообщается, что это докторская диссертация Ким Бум Сука по истории архитектуры, написанная им в Массачусетском технологическом институте. Он изучил и сфотографировал интерьеры многих богатейших из известных ученым частных домов во Флоренции и вокруг нее, которые раньше не посещались и не фотографировались посторонними, а хранящиеся там шедевры не упоминались в каталогах.