Монах поклонился и вышел. Князь закрыл глаза, пристроил поудобнее голову, словно заснуть собрался, но не заснул. Там, где только что стоял монах, вырос воевода пронский: шлем татарскими саблями иссечен, латы стрелами исклеваны.

— Княже! Поганые пировать собираются, огни жгут, лошадей режут… Над нами потешаются! А на стенах уж и стрел не осталось!

Олег привстал.

— Вели отрокам и людишкам безоружным татарские стрелы поднимать, — распорядился он и вновь прислушался. На сей раз ему показалось, что где-то недалече поют крепкие мужские голоса, поют хорошо, раздольно, будто дружинники в чистом поле. Князь беспокойно глянул в высокое оконце трапезной: а не помощь ли идет? Не передумал ли и не послал ли свою рать князь Владимирский? Или рязанцы-ополченцы подходят?

— Эко поют! — воспрял он. — То же рати подходят! Помощь идет!

Парфентий опустил глаза.

— Чудится тебе, княже… Нам тут токмо ангелов Божиих ждать, рать небесную…

— Где же она, рать небесная? — вскинулся князь. — Где ангелы, отче?

— Молимся, княже, призываем Господа Бога, — потупился игумен. — А воля его…

— Да почто же владыко-то небесный победу супостату шлет? — воскликнул Олег. — Почто терзает да бьет рабов своих? Рази не ведает он, аки гибнет земля Русская?!

— Обезумел ты, княже. — Голос Парфентия посуровел. — Видно, ум твой помутился от раны, коли богохульствуешь. Есть ли крест на тебе?

— Крест?! — закричал князь и потянулся рукой к заворотью. — Есть крест! Вота! Ношу крест, отче, с младенчества ношу и молюсь Христу-спасителю! И мои сродники-князья, татарами побитые, тоже носили, — он вдруг подался к игумену, взялся за его посох с другой стороны. — Ты сказывал, отче, нет купномыслия между нами, что бьем друг друга до смерти. Верное твое слово, грешны. Но Бог-то что? Владыка Всевышний? Мы у него на земле, аки рабы его, аки вой дружины его. Почто же он сам междоусобицу учиняет? Почто он нас, слабых, бьет? А не грех ли это, отче?

Отшатнулся Парфентий, закрестился в испуге, воздев глаза к потолку.

— Господи! Прости его, безумного, от раны своей не ведает, что рещет…

— А-а, — отмахнулся Олег и зашелся в кашле, роняя кровь на пол трапезной. — Кольчугу мне! На стены пойду!

Однако вместо оруженосца в трапезную вошли послушники с лопатами и топорами, молча начали крушить половые плахи. Через минуту показался монах с книгами. Парфентий оставил князя, заботливо осмотрел книги.

— Все ли здесь?

— Все, владыко…

— А из писцовой избы?

Монах удалился и скоро принес еще охапку книг, свалил в кучу.

— Аще святые лики в храме снимают да сюды волокут.

— Добро, — сказал игумен.

А князь же словно забыл, что на стены собирался. Прикипел взглядом к книгам, застыли голубые глаза.

— Нас и земле не предадут, — вдруг сказал он. — И будут тела наши зверье да птицы глодать…

Парфентий не ответил, только посмотрел гневно и отвернулся. Послушники вырвали несколько плах и принялись копать землю, выбрасывая ее на пол. В это время вновь появился воевода, глаза горят, рот черен, закричал с порога:

— Княже! Над нашими женами измываются поганые! Koсы рубят да в огне жгут! Позволь мне, княже, умереть. Вели отпереть ворота и выпустить меня с дружиною!

— Обожди, витязь, — князь прикрыл глаза, скрипнул зубами. — Потерпи, умрем, все умрем… Вот бы в землю так схорониться, аки ты книги хоронишь, отче. И живым подняться потом, и жить!

— Все праведники восстанут из земли и жить будут вечно, когда второе пришествие грянет, — наставительно сказал игумен, — и Страшный суд свершится.

— Мое тело звери изгложут! Вороны очи выклюют! — горячо заговорил Олег Красный. — Аки ж я восстану? Аки жить буду?

— Душа нетленна, княже, — примирительно промолвил игумен. — Тело в землю уйдет, а душа праведная птицею воспарит.

Чернец промокнул кровь на губах князя, пугливо стрельнул глазами на игумена.

— Без плоти я жить не желаю, — хрипло сказал князь и встал, подперев головою потолок. Кровь пошла сильнее, стекая по слипшейся бороде на холстяную рубаху. Олег пошатнулся, ухватился руками за стену. Чернец усадил его на лавку, подал ковш с водой.

— Рана моя болит, — вдруг жалобно простонал князь. — Грудь печет… А почто более не поют, отче?

— Молебен кончился.

— Песни хочу слушать, отче. Есть ли гусляры в обители?

— Нынче в обители много разного люду, — сказал игумен. — Да не песни слушать надобно, княже, молиться и плакать.

— Поди, отыщи гусляра, — князь толкнул чернеца. — И ко мне покличь!

Чернец покорно ушел исполнять княжескую волю, Олег же привалился к стене, задумался. Бледное лицо его вдруг просияло.