– А я уверен, - орет Кокон, - что это сукин сын Пепер задерживает других. Он делает это назло, да и не может утром продрать глаза, бедняга! Он должен проспать непременно десять часов в своей блошатой постели! А то этому барину целый день будет лень рукой шевельнуть!

– Я б им показал!
– ворчит Ламюз.
– Будь я там, они б у меня живо повскакали с постели. Я бы двинул их сапогом по башке, схватил бы их за ноги...

– На днях, - продолжает Кокон, - я высчитал: он ухлопал семь часов сорок семь минут, чтобы добраться сюда с тридцать первого пункта. А на это пяти часов за глаза довольно.

Кокон - человек-цифра. У него страсть, жадность к точным числам. По любому поводу он старается добыть статистические данные, собирает их, как терпеливый муравей, и преподносит их всем, кто хочет его послушать. Сейчас он пускает в ход цифры, словно оружие; его сухонькое личико - сочетание углов и треугольников с двойным кольцом очков - искажено злобой.

Он становится на ступеньку для стрельбы, оставшуюся с тех времен, когда здесь была первая линия, и яростно высовывает голову поверх бруствера. При свете косых холодных лучей поблескивают стекла его очков, и капля, висящая на кончике носа, сверкает, как алмаз.

– А Пепер?! Ну и ненасытная утроба! Прямо не верится, сколько кило жратвы он набивает себе в брюхо за один только день!

Дядя Блер "кипит" в своем углу. Его седоватые свисающие усищи, похожие на костяную гребенку, дрожат.

– Знаешь? Там, на кухне, все они дрянцо на дрянце. Их зовут: "Ни черта, Ни черта, Ни хрена и Компания".

– Форменное дерьмо, - убежденно говорит Эдор и вздыхает. Он лежит на земле с полуоткрытым ртом; у него вид мученика; тусклым взглядом он следит за Пепеном, который снует взад и вперед, словно гиена.

Негодование против опаздывающих все возрастает.

Тирлуар-"ругатель" изощряется вовсю. Он сел на своего конька и чувствует себя в своей стихии. Он подзадоривает товарищей:

– Добро б еще дали что-нибудь вкусное. А то ведь опять угостят какой-нибудь пакостью.

– Эх, ребята, а какую падаль дали нам вчера. Нечего сказать... Куски камня! Это у них называется бифштексом? Скорее старая подметка. У-ух! Я сказал ребятам: "Осторожней! Жуйте медленней, а то сломаете клыки: может быть, сапожник забыл вынуть оттуда гвозди!"

В другое время эта шутка Тирета, если не ошибаюсь, бывшего устроителя кинематографических гастролей, нас бы рассмешила, но сейчас все слишком взбешены, и она вызывает только общий ропот.

– А чтобы мы не жаловались, что жратва слишком жесткая, дадут, бывало, вместо мяса чего-нибудь мягкого; безвкусную губку, пластырь. Жуешь, словно кружку воды пьешь, вот и все.

– Да, это, - говорит Ламюз, - неосновательная пища, не держится в брюхе. Думаешь - насытился, а на деле у тебя в ящике пусто. Вот мало-помалу и подыхаешь: пухнешь с голоду.

– Следующий раз, - в бешенстве восклицает Бике, - я добьюсь разрешения поговорить с начальником, я скажу: "Капитан!.."

– А я, - говорит Барк, - объявлюсь хворым и скажу: "Господин лекарь..."

– Жалуйся или нет, все одно ничего не выйдет. Они сговорились выжать все соки из солдата.

– Говорят тебе, они хотят нас доконать!

– А водка?! Мы имеем право получать в окопах водку, - ведь это проголосовали где-то; не знаю где, не знаю когда, - но знаю, что мы торчим здесь вот уже три дня, и три дня нам ее только сулят.

– Эх, беда!

* * *

– Несут!
– объявляет солдат, стороживший на повороте.

– Наконец-то!

Буря жалоб и упреков сразу стихает, как по волшебству. Бешенство внезапно сменяется удовлетворением.

Трое нестроевых, запыхавшись, обливаясь потом, ставят на землю фляги, бидон из-под керосина, два брезентовых ведра и кладут круглые хлебы, нанизанные на палку. Прислоняются к стенке траншеи и вытирают лицо платком или рукавом. Кокон с улыбкой подходит к Пеперу и вдруг, забыв, что осыпал его заочно ругательствами, протягивает руку к одному из бидонов, целая коллекция которых привязана к поясу Пепера наподобие спасательного круга.

– Что ж нам дадут пожевать?

– Да вот это, - уклончиво отвечает помощник Пепера.

Он по опыту знает, что объявлять заранее меню - значит вызывать горькое разочарование.

И, еще отдуваясь, он начинает жаловаться на длинный, трудный путь, который сейчас пришлось проделать:

– Ну и народу везде! Видимо-невидимо! Яблоку некуда упасть! Прямо арабский базар! Чтоб протолкаться, приходилось сплющиваться в листик папиросной бумаги... А еще говорят: "Служит на кухне, значит, "окопался"... Так вот, по мне, уж в тысячу раз лучше торчать вместе с ротой в окопах, быть в дозоре или на работах, чем заниматься вот этим ремеслом два раза в сутки, да еще ночью!