— Скажите, а где вы жили до ареста, кем были? И вообще, за что вас посадили?

Нагорный печально усмехнулся:

— За что? Я и сам этого не знаю. В общем, это еще предстоит узнать…

«Темнит, — подумал Ромашкин, — ни за что в тюрьму не сажают».

— Я литературовед, профессор. Жил в Ленинграде. У меня остались там жена и дочь… Чудесное шаловливое существо. Ей уже шестнадцать лет. В тридцать седьмом было всего девять. Живы ли? Они в лениградской блокаде. Переписка прервалась. Написал я им письмо об отправке на фронт. Не знаю, дойдет ли.

Ромашкину хотелось верить этому человеку, очень искренней была его грусть, но жестокое суждение о бывших уголовниках не понравилось, некоторые из них казались не безнадежно погибшими людьми.

Опять подошел золотозубый со всей компанией, бесцеремонно сказал:

— Ты, контрик, пойдешь в паре с Николой. А я буду дежурить с тобой, Школьник.

— Но командир распределил иначе, — попытался возразить Нагорный.

— Кончай мычать, контра, пойдешь с кем сказано, — оборвал Червонный.

Попробовал воспротивиться и Ромашкин:

— Взводный узнает…

Но золотозубый вдруг улыбнулся удивленной, милейшей улыбкой:

— Школьник, ты-то почему вякаешь? Ты же наш, свой парень! Иди сюда. — Он отвел Ромашкина в сторону и, обдавая табачным дыханием, зашептал:

— Мы тебе помочь хотим. Ты со своим культурным обхождением упустишь эту контру. Он тебе такого в уши надует, только слушать будешь! А Мясник парень тертый, он таких много видел, его не облапошит… Ну и мы с тобой на пару постоим, потолкуем. Или ты со мной не хочешь?

— Я — пожалуйста, только взводный…

— Да не узнает ничего твой лейтенант, — обрезал Червонный, переходя с улыбки сразу на леденящий душу непререкаемый тон.

Вечером, когда после ужина заступили на дежурство в первый раз, Червонный положил винтовку на бруствер, сказал Ромашкину:

— Хоть бы одного фашиста долбануть, за весь день даже каски не видел.

— У них, как и у нас, во время затишья только дежурные в траншее. Навоевались, устали фрицы, сидят, наверное, в блиндажах, вшей бьют.

— Они же культурный народ, — возразил Петр Иванович.

— Все до одного вшивые.

— Ты в газетах читал или сам видел?

— Даже вшей ихних кормил. Как поспишь в отбитом у фрицев блиндаже или в доме, где они стояли, обязательно этой дряни наловишься.

— Ну-ка, Школьник, растолкуй мне, где бы ты здесь за «языком» пошел?

Василий стал пояснять:

— Сначала я бы вон в ту балочку спустился. Она хоть и дугой, не напрямую к немецкому переднему краю идет, но зато не простреливается. Потом из балки к траншее пополз. Разрезал бы проволоку.

— Чем?

— Ножницы есть специальные.

— А где их взять?

— В роте нет, они у саперов бывают.

— А без ножниц можно?

Ромашкин улыбнулся:

— Можно и без ножниц: палку под нижнюю нить проволоки подставил и ползи, потом под другую тоже палку и опять вперед.

— А шарабан у тебя вариг! — похвалил Петр Иванович, удаляясь и радуясь находчивости разведчика.

Тут Ромашкин спохватился:

— Уж не собираетесь ли вы без меня идти? Смотрите, дело опасное, без опыта засыпетесь в два счета.

— Ты же не хочешь нам помочь, — обиженно сказал Петр Иванович.

— Не могу. И вам не советую.

Подошли Мясник и Вовка.

— Ух и воняет! Дайте закурить, — сказал Никола.

— Вот и ты завтра будешь так же вонять, — спокойно ответил Петр Иванович. Мясник злобно зыркнул на него исподлобья, но ничего не сказал.

Ромашкин пошел по траншее, чтобы посмотреть на левый фланг, за ним, скучая, шагал Вовка.

— Безжалостный человек ваш Червонный, — сказал Ромашкин, думая о его последних словах.

— У него все со смыслом — учти. Он ни одного слова зря не говорит. Башковитый мужик. Вот, к примеру, ты его несколько дней знаешь. Ну-ка быстро вспомни, как его фамилия?

Ромашкин стал припоминать, но фамилию назвать не смог.

— Вот видишь. Это он специально подобрал. Даже липовую фамилию его не сразу ухватишь! Профессор в нашем деле.

Когда вернулись с фланга, Червонный все еще курил с Николой.

— Это у тебя ордена были? — спросил Мясник, показывая на дырки в гимнастерке.