— Петрушка, — говорит мать, — я чувствую, что скоро я умру и тогда некому будет приготовить тебе постель. За тобой должны следить какие-то женские глаза, ухаживать какие-то женские руки. Давай я найду тебе жену.

— Мама, делай что хочешь, потому что я слишком занят. Мне слишком много предстоит ещё сделать, чтобы русские люди жили не хуже немцев.

— Когда ты станешь старше, ты узнаешь, что русские люди не хотят жить по другому как немцы. Но теперь тебе все равно это не обьяснить, потому что ты молодой царь и тебе прежде всего надо жениться.

— Хорошо, мама, — сказал Пётр, — делай как знаешь.

В царских палатах за длинным столом отмечали царскую свадьбу. На столе было много фаршированных лебедей и копчёных осетров. Между ними стояли мутные бутылки, заткнутые тряпочками.

— Горько! — кричал Меншиков.

Шварценеггер в шапке мономаха поцеловал невесту Екатерину Лопухину.

Справа от царя сидел Эдди Мёрфи в русской рубахе расшитой петухами в роли Ибрагима Ганнибала и играл на гитаре негритянские песни.

— Ганибалка, — спросил царь, закуривая сигару, — нравится тебе моя жена?

— Очень нравится! — ответил арап, пощипывая струны.

— А мне нет! Не понимаю — чего в ней мама нашла.

Лопухина заплакала.

— Не плачь, дура, — царь протянул невесте сахарного петушка на палочке.

Лопухина взяла леденец и полизала.

— Сыграй мою любимую, — приказал царь Ганнибалу.

Ганнибал тряхнул головой и запел:

Ты ввергла меня В горнило страданий И я никогда не добьюсь своего Так вертит двумя половинками задними Перед озверевшим слоном ефиоп Ефиопы, ефиопы Львиное сердце, гордая стать Ефиопы вертят попами Чтобы мордами в грязь не упасть.

Пётр поцеловал арапа в губы.

— Горько! Горько! — закричал пьяный Меншиков.

— Постыдись людей, бесстыдный! — осадила его Наталья Кирилловна.

— А? Что? Не понял, — сказал Меншиков.

Пётр Первый с молодой женой Екатериной лежат на кровати под одеялом.

— Скучная ты, Екатерина. С тобой не интересно заниматься любовью. Как будто ты не женщина, а лягушка. В тебе нет достаточто темперамента.

Екатерина заплакала.

— Не реви, дура, — царь сунул жене сахарного петушка. — На тебе…

Немного полежали молча. Царь курил сигару, а Екатерина грызла петушка.

— Табак куришь? — спросил Пётр.

— Нет, — Катерина перестала грызть и с опаской посмотрела на мужа.

— Хочешь, научу? Хоть чего-то в тебе будет оригинального. Держи сигару.

Катерина осторожно взяла сигару и понюхала.

— Не надо нюхать. Кури давай.

Екатерина затянулась и закашлялась. Из глаз у царицы потекли слезы.

— Не реви, дура, — нахмурился царь. — Не могу я видеть эти женские слезы!

Напрасно я на тебе женился. Заниматься любовью не умеешь, курить не умеешь. Только плачешь круглые сутки! Лучше я буду заниматься любовью с другими весёлыми женщинами. А ты сиди дома, курва!

Пётр гуляет в Немецкой слободе. Рядом на стуле сидит его дядя переодетый Папой Римским. С другой стороны сидит Ганнибал с гитарой. Напротив сидят пять европейских послов.

— Господа послы, — сказал Пётр, — вас сюда привезли для того, чтобы совершить с вами обряд посвящения в подданные Всепьянейшего Папы.

Папа икнул и подмигнул.

— Это вот наш Всепьянейший Папа, который может выпить столько, сколько ему нальют. Вы должны выпить с Папой по кружке водки и поцеловать Всепьянейшему руку.

Послы недовольно загудели.

— Того, кто будет гудеть, — сказал Пётр, — я посажу на кол за шпионаж!

Послы примолкли.

— Начинаешь ты, — Пётр показал пальцем на греческого посла Папакириаку.

Папакириаку поправил на голове колпак с кисточкой.

— Хорошо, — сказал он и перекрестившись, выпил кружку водки и приложился к руке Римского Папы.

Римский Папа похлопал его по щеке:

— Принимаю тебя, Папакириака, в общество Кловунов имени обезьяны Сеньки и кабана Васьки. И нарекаю тебя новым именем Абрам Иваныч. Радуйся!

— Молодец, Абрам Иваныч, — похвалил посла Пётр. — Видно, что православный.

А теперь ты, — он показал на польского посла.

Сигизмунд Пшавецкий сказал:

— Я отказываюсь! Этот варварский способ противен цивилизованному человеку и нашему католическому вероисповеданию!

— Если я правильно понял это замечание, — ответил Пётр, — наш польский друг Пшавецкий хочет сказать, что мы, православные христиане, в отличии от него — дикие свиньи! Это ты хочешь сказать, дурак?