– Ну... это немножко другое дело, - рассудительно ответил Симон Эттельсон.
– Ведь Мейер торгует с индейцами. Да, он грубоват. Но он умрет богатым человеком.

– Я тоже буду торговать с индейцами, - сказал Якоб и задрожал.

Симон Эттельсон посмотрел на него так, как будто он сошел с ума. Он посмотрел на его узкие плечи и руки книжника.

– Ну, Якоб, не надо глупостей, - успокоил его Симон.
– Ты образованный юноша, ученый, тебе ли торговать с индейцами? Может быть, дела у тебя лучше пойдут в лавке. Я могу поговорить с Аароном Копрасом. И раньше или позже мы подыщем тебе подходящую девушку. Но торговать с индейцами... нет, тут нужно быть другим человеком. Предоставь это Мейеру Каппельгейсту.

– А вашу дочь, эту лилию долины? И ее предоставить Мейеру Каппельгейсту?
– закричал Якоб.

Симон Эттельсон смутился.

– Но, Якоб, - сказал он.
– Это ведь еще не решено...

– Я выйду против него, как Давид против Голиафа, - не помня себя, воскликнул дедушка нашего дедушки.
– Я войду в дебри. И Бог рассудит, кто из нас достойнее!

Он швырнул на пол свой мешок и вышел из магазина. Симон Эттельсон окликнул его, но он не остановился. И не было у него желания искать сейчас девушку. На улице он пересчитал свои деньги. Денег было немного. Он собирался взять товар у Симона Эттельсона в кредит, но теперь это было невозможно. Он стоял на солнечной улице Филадельфии как человек, похоронивший надежду.

Однако он был упрям - и даже сам еще не знал, до какой степени. И хотя надежду он потерял, ноги принесли его к дому Рафаэля Санчеса.

Так вот, Рафаэль Санчес мог дважды купить и продать Симона Эттельсона. Надменный старик со свирепыми черными глазами и бородой белее снега. Он жил на отшибе в большом доме, с внучкой, говорили, что он весьма учен, но высокомерен, и еврей для него не еврей, если не происходит из чистых сефардов {Евреи Испании, Португалии или их потомки.}.

Якоб видел его на собраниях общины Миквей Исроэл, и Якобу он казался похожим на орла, хищным, как орел. Но теперь, в минуту нужды, он постучался в дверь к этому человеку.

Открыл ему сам Рафаэль Санчес.

– И что же продается сегодня, разносчик?
– сказал он, презрительно глядя на плечи Якоба, вытертые лямками.

– Продается мудрец Торы, - ответил Якоб в ожесточении, и говорил он не на языке, которому выучился в этой стране, а на древнем еврейском.

Старик пристально посмотрел на него.

– Я получил отповедь, - сказал он.
– Потому что ты знаешь язык. Входи, мой гость.
– И Якоб дотронулся до мезузы {Коробка или трубка с заключенными в ней библейскими текстами, прикрепляемая к косяку при входе в дом.} на косяке и вошел.

Он разделил полуденную трапезу с Рафаэлем Санчесом, сидя за его столом. Стол был из темного с пламенем красного дерева, и свет тонул в нем, как в пруду. В комнате стояло много ценных вещей, но Якобу было не до них. Когда они поели и прочли молитву, он открыл свою душу и заговорил, а Рафаэль Санчес слушал, поглаживая бороду одной рукой. Юноша умолк, и тогда он заговорил сам.

– Итак, ученый, - сказал он, но без насмешки, - ты переплыл океан, чтобы жить, а не умереть, и не видишь ничего, кроме девичьего лица?

– Разве Иаков не служил семь лет за Рахиль?
– спросил дедушка нашего дедушки.

– Дважды семь, ученый, - сухо ответил Рафаэль Санчес, - но то было в блаженные дни.
– Он опять погладил бороду.
– Ты знаешь, зачем я приехал в эту страну?

– Нет, - сказал Якоб Штайн.

– Не ради торговли, - сказал Рафаэль Санчес.
– Мой дом одалживал деньгами королей. Немножко рыбы, несколько шкурок - что они для моего дома? Нет - за обетованием, обетованием Пенна, - что эта страна должна стать домом и прибежищем не только для христиан. Да, мы знаем христианские обещания. Но до нынешнего дня они выполнялись. В тебя здесь плюют на улицах, мудрец Торы?

– Нет, - сказал Якоб.
– Иногда меня называют жидом. Но квакеры, хотя и христиане, - добрые.

– Не во всех странах так, - сказал Рафаэль Санчес с ужасной улыбкой.

– Да, - тихо ответил Якоб, - не во всех. Старик кивнул.

– Да, такое не забываешь. Плевок стирается с одежды, но его не забываешь. Не забываешь о гонителе и гонимом. Вот почему в общине Миквей Исроэл меня считают сумасшедшим, когда я говорю что думаю. Смотри, - и он вынул из ящика карту, - вот что мы знаем об этих колониях, а здесь и здесь наш народ начинает новую жизнь в другой обстановке. Но здесь вот - Новая Франция, видишь?
– и по великой реке движутся французские купцы и их индейцы.

– И что?
– озадаченно спросил Якоб.

– И что?
– сказал Рафаэль Санчес.
– Ты слепой? Я не верю королю Франции. Их прошлый король изгнал гугенотов, и кто знает, что сделает нынешний? А если они не пустят нас к великим рекам, мы никогда не попадем на Запад.

– Мы?
– с недоумением переспросил Якоб.

– Мы, - подтвердил Рафаэль Санчес. Он хлопнул ладонью по карте.
– О, в Европе они этого не понимают - даже их лорды в парламенте и государственные министры. Они думают, что это шахта и надо разрабатывать ее как шахту, как испанцы разрабатывали Потоси, но это не шахта. Это страна, проснувшаяся к жизни, и пока что безымянная и не открывшая лица. Нам суждено быть ее частью - и помни это в дебрях, мой юный мудрец Торы. Ты думаешь, что отправляешься туда ради девичьего лица, и это неплохо. Но ты там можешь найти то, чего не ожидал найти.