— Точно не знаю, не уверена. Такая большая честь, когда на тебя навешивают ярлык с ценой; меня безмерно восхищает, что маркиза думает, будто меня можно купить!

— Понятно. Тебя заставило остаться упрямство.

В этом, возможно, была доля истины, хотя он не мог знать о других причинах, которые побуждали ее уехать. Она сказала ровным голосом:

— Что же еще? За исключением, конечно, пустяка — угрозы.

Он откинул голову на спинку кресла и наблюдал за ней, вертя в руках бокал с вином.

— И это единственная причина?

Идти на конфликт с ним значило только усложнять достижение цели. Кроме того, от его тихого голоса что-то отозвалось у нее в сердце, как будто ему стало тесно в груди. Она принужденно улыбнулась.

— Конечно, нет. Мне еще нравится, как готовит Марта, и как ты выбираешь вина, и кое-что еще.

— А именно?

Дай подумать, -сказала она, хмурясь. — Твой выбор камзолов, не говоря уже о бриллиантах. Форма твоей ноги в брюках. Твоя искусность в развлечениях, которую я помню.

Он поставил бокал рядом на столик и внезапно спросил: — Неужели ты действительно думаешь, будто это все, что мне было нужно от тебя?

— Разве это не подразумевалось соглашением?

— К черту соглашение.

— Пожалуйста. Ты хочешь изменить его?

Она не знала, откуда взялось это предложение и зачем она сделала его. У нее не было никакого будущего с Рене; она понимала это, даже если не понимал он.

— Я хочу… — начал он и замолчал. Через минуту он вздохнул. — Пожалуй, нет.

Она не могла просто сидеть как истукан и дожидаться, пока у него появится любовное влечение, и это создаст нужную ей ситуацию. Сирен допила вино и отставила свой бокал, потом встала, подошла к креслу Рене и опустилась на колени возле его ног, раскинув юбки. Она положила руки на его ноги выше колен и провела ладонями по шерстяной ткани брюк, чувствуя, как напрягаются мускулы под ее пальцами.

Она посмотрела на него снизу вверх золотисто-карими потемневшими глазами.

— Скажи мне, чего ты хочешь.

Рене протянул руку и кончиками пальцев обвел темный синяк на ее щеке. Глубоко в душе у него шевельнулось некое шестое чувство, которое он развил в себе за последние несколько лет. Она что-то замышляла, что-то хотела от него. Он спрашивал себя, что именно. Это было неважно; он бы предпочел, чтобы она добилась своего, чем нарушать эту минуту вопросами.

— Я хотел бы, — сказал он нарочито медленно, — чтобы мы могли начать все сначала. Я хотел бы встретить тебя во Франции четыре года назад, когда мы оба были невинными — или, в моем случае, более или менее невинными. Так как это не удастся, я бы хотел увезти тебя далеко отсюда, туда, где нет никого, кроме нас двоих, и никакого прошлого.

В его голосе звучала такая боль, что она пробудила в ней трепетное предчувствие. Его слова отозвались в ней и запали в душу, как будто вместе с ними она впитала такую же жажду начать заново, встретиться где-то на нейтральной земле просто как мужчина и женщина, без связей и разных родственных уз, без сомнений.

— Хорошо, — сказала она. — Я буду чем и кем угодно, по твоему выбору. Молочницей? Дочерью купца? Продавщицей сластей и засахаренных фиалок? Как бы тебе хотелось?

Его гладкие губы тронула улыбка.

— Если бы ты была купеческой дочерью, ты бы не была там, где находишься сейчас, и не делала бы то, что ты делаешь.

Она не была уверена, что он замечал, как ее руки потихоньку скользят вверх по его ногам.

— У тебя еще остался выбор.

— Продавщица сластей, боюсь, давно бы уже потеряла невинность где-нибудь на задворках.

Она посмотрела на него ясным взором.

— Тогда остается молочница?

Он потянулся к ней, как раз когда она достигла цели, и усадил к себе на колени, на плоть, затвердевшую от ее прикосновений.

— В конце концов, мысль о невинности начала надоедать. Я думаю, что приму тебя такой, как ты есть, Сирен, моя сирена, и там, где мы сейчас.

Игра с ее именем понравилась ей, даже когда она поняла, что ее вторая попытка соблазнить его, как и первая, удастся, и она откинула голову и засмеялась со странной торжествующей радостью; к которой примешивались слезы. Он наклонился и уткнулся лицом в мягкие полукружья ее грудей, выступавших из платья, крепко держа ее, словно не собирался отпускать никогда.