Маркиз де Водрей посмотрел на свою жену свысока.

— Мадемуазель Сирен испытала шок. Поскольку сплетни являются естественным развлечением двуногих животных, нет необходимости только из-за этого оставлять даму без участия.

— Пожалуйста, — сказала Сирен, — я прекрасно себя чувствую.

Губернатор оставил ее, но без всякой торопливости. Рене занял его место и спокойно произнес:

— Заиграла музыка. Если на тебя это действительно не подействовало, пойдем танцевать?

— Пожалуйста, — тихо ответила она.

— Прекрасная мысль, — резко сказала мадам Водрей, переводя пронзительный взгляд с Сирен на мужа. — Вашу руку для менуэта, Водрей?

— Как пожелаете, дорогая.

Губернатор церемонно вывел свою даму. Рене и Сирен последовали за ними. Танцующие расступились, пропуская их. Они присоединились к величавому шествию пар, которые кланялись, приседали, поворачивались в вихре юбок, легко скользя по паркету. Свет свечей блестел на шелке и бархате, тафте и атласе, отражал глянцевое сияние жемчугов и сверкал в глубинах разноцветных драгоценностей. Он скользил по краям масок и мерцал на безымянных, сладострастно улыбавшихся под ними губах. Это была государственная резиденция, и никаких излишних вольностей не. допускалось, но все же смутный дух разнузданности витал над этим людским сборищем напоминанием о древних оргиях, от которых и пошла традиция Марди Гра.

Двигаясь в танце вокруг Рене, Сирен увидела в дальнем конце зала Гастона — он танцевал с мадам Прадель. Женщина не сводила с него глаз, словно он был неким особо лакомым кусочком, а Бретон посматривал на нее с интересом, но и с опаской.

Рене заметил ее улыбку с оттенком иронии, когда она снова оказалась рядом с ним, и они прошлись по залу, при каждом шаге вытягивая мыски.

— Неужели было необходимо, — сказал он раздраженно, — устраивать шум именно сейчас?

У Сирен еще не было возможности избавиться от кипевшего в ней гнева и досады не только на то, что к ней приставал лейтенант, но и от неуместного выговора мадам Водрей. Теперь это вылилось в язвительное замечание.

— Почему бы нет? — вызывающе спросила она. — Я же ничего так не люблю, как то, что из-за меня ссорятся и лапают меня, словно какую-нибудь девку с набережной Орсэ. Ну, конечно, разве что ревнивая жена назовет меня потаскушкой!

— Могла бы сидеть где-нибудь тихонько, не нарываясь на неприятности.

— В самом деле? Нужно ли мне понимать так, что ты думаешь, будто я приставала к лейтенанту, чтобы он опознал меня? Может, ты считаешь, что я сама вертелась перед ним?

А Рене думал, что она слишком красива, слишком заметна. Именно раздражение, вызванное тревожным волнением за нее, заставило его накинуться с упреками. Ему было бы гораздо удобнее, если бы она была тихой, покорной и застенчивой. Но тогда это не была бы Сирен.

— Ну? — настаивала она.

— Я прекрасно знаю, ты ровно ничем не задела лейтенанта, кроме того, что ты — это ты.

— И что это значит? Что мне не следовало распускать волосы? Что мне не следовало благодарить губернатора за спасение? А может, ты думаешь, что мне было бы лучше всего пойти за лейтенантом, куда он пожелал бы, и позвонить ему делать со мной все, что ему вздумалось бы? Тогда все прекрасно бы уладилось и без малейшего шума!

Он беспокойно огляделся вокруг.

— Может, будешь говорить потише?

— О да, скажи, чтобы я прикусила язык, ну что же ты? Это последнее, к чему прибегает человек, который затеял ссору и не может ее прекратить.

— Ну хорошо, — сказал он, обводя ее вокруг себя, крепко держа за руку и собираясь идти по залу в обратную сторону, — а что бы ты хотела мне сказать?

Что мне следовало бы лучше следить за тобой? Что мне следовало бы быстрее прийти к тебе на помощь? Что я сержусь на Водрея за то, что он успел туда первым, и вынашиваю кровожадные намерения в отношении человека, который осмелился коснуться тебя? Короче говоря, что я дико ревнив?

Она вздернула голову, ее глаза сверкнули, встретившись с его суровым взглядом.

— Да. Почему бы и нет?

— Действительно, почему бы и нет? Все это чистая правда.

Она споткнулась, чуть не наступив на подол собственной юбки. Когда она снова посмотрела на него, он глядел прямо перед собой. Ее сердце долго колотилось где-то высоко под горлом, а потом, когда она заметила, как у него напряглись скулы, успокоилось. Значит, он чувствовал себя ответственным за нее, беспокоился о ней, даже ревновал — ну и что? Она была для него лишь собственностью, тем, что нужно охранять, защищать от чужих посягательств. Эта ревность не имела отношения к ней как к человеку, личности, скорее она была связана с его нежеланием делить ее с кем-нибудь или потерять ее, пока она его интересует. Его чувство ответственности, забота и ревность немедленно исчезнут в ту же секунду, когда она надоест ему.

— Как лестно, — сказала она с едкой иронией. — Чем же я это заслужила?

Рене почувствовал в ее голосе недоверие и не знал, то ли разозлиться, то ли успокоиться. Ни то, ни другое не совпадало с его представлением о собственном душевном спокойствии; еще меньше это подходило для его дел.

Бал завершился в полночь всеобщим сбрасыванием масок с боем часов. Когда отзвучал последний удар, начался Великий пост, бесконечные сорок дней воздержания. Проглатывался последний кусок, поспешно допивался последний бокал. Музыканты отложили инструменты. Ничего не оставалось, как отправиться домой.