Некогда было воевать в тех кишлаках. Народ был занят работой, делом. Если при шахе, до революции, ни о каком маке и речи вести было нельзя, то теперь - пожалуйста. Вольному - воля. Коммунистическое правительство не лезло в эти дела: сил было маловато, и потому считало: пусть хоть чем занимаются, только против него не воюют.

Комбриг, возглавив бригаду и получив реальную власть, очень осторожно, но настойчиво начал проводить задумку в жизнь.

Для начала встретился со старейшинами зажиточных, не разрушенных войной кишлаков и обо всем (разумеется, без свидетелей) договорился. Так, мол, и так: я не трогаю ваши отряды, кишлаки, караваны, а вы за это платите и, конечно же, ни одного взгляда искоса в сторону бригады. Старейшины закачали седыми, точно пеплом усыпанными, бородами: "Конечно! Конечно! Дигярваль саиб! Мы ваши лучшие друзья! Спасибо вам, дигярваль саиб!" Старики прикладывали сухие, морщинистые руки, похожие на птичьи лапки, к груди, а глаза радостно и хитро поблескивали из-под клочковатых бровей.

С того дня началось между бригадой и кишлаками мирное сосуществование. Все смерчи обходили эти оазисы стороной. Бригадные "Ураганы" не выворачивали из земли дувалы и не рвали на куски маковые поля, перепахивая их по-своему.

Да и к чему было воевать этим кишлакам? Им жить, работать и богатеть надо. Это голь перекатная может воевать. Ей гораздо выгоднее за деньги и оружие стрелять в шурави, нежели умирать с голоду в своих нетопленых лачугах. И самые злые, самые непримиримые кишлачки - это нищие кишлаки. У них и раньше были крохи, а тут русские пришли - и последнее из рук рвут. Надо воевать! И они воевали. До последней капли крови. Им нечего было терять, кроме своих жизней.

Осторожный комбриг действовал не торопясь, умно, умело, хитро. Он поступал так, словно был настоящим азиатом, хорошо знающим законы Востока. Договором своим не злоупотреблял. Понимал прекрасно: чем жирнее будут кишлаки, тем богаче в итоге "оброк"; меньше у них станет неприятностей лучше будет ему, командиру бригады.

Поэтому, когда приходили высохшие старцы и, закатывая глаза, начинали долго и путано мямлить, что Давар с таким же бандитом Гафуром задумали напасть на их самого лучшего друга - д'стасо ливо и перехватить их караваны, полковник нетерпеливо перебивал: "Короче, что надо, мужики?"

"Мужики" сразу оживлялись и начинали наперебой говорить о всех коварствах Давара, Гафура и прочих мелких командиров, которые то ли сразу начали использовать оружие против своих единоверцев, то ли постепенно выродились в бандитов, предпочитая грабить и своих, и чужих, нежели воевать с русскими.

Комбриг слушал, пощипывая переносицу, затем кивал: "Сделаем!" Старейшины сдержанно улыбались, гортанно благодарили и уходили, оставляя подарки: то роскошный, ручной работы, шерстяной ковер, легкий как пушинка, несмотря на его размеры; то старинное, в потемневшем от времени серебре, оружие: винтовку, саблю, кинжал или пистолет, благо в горах еще сохранились кое-где настоящие древние вещи, а не грубые подделки городских или кишлачных мастеровых.

Через некоторое время по мелким, назойливым и чрезвычайно вредным кишлачкам наносился артиллерийский удар, отправляя всех этих Даваров и Гафуров в райские кущи. А возбужденные и радостные представители отомщенных кишлаков осаждали КПП, требуя встречи с комбригом.

Вот таким было их мирное добрососедство.

Старейшины, в свою очередь, не забывали сообщить комбригу о караванах, идущих в недружественные им кишлаки, о том, что там замышляют, добавляя при этом, что их караван пойдет за границу завтра, и пусть д'стасо ливо не ошибется, пропустит его. Ошибок в таких случаях не было.

Случалось порой, что некоторые вассалы начинали злоупотреблять хорошим к себе отношением со стороны большого русского начальника, забывая о бригаде, ее командире и полностью уходя в свои, только им ведомые товарные отношения с родственниками по ту сторону границы.

Комбриг, усвоив заповедь, что на Востоке уважают лишь большие деньги и стальную, несгибаемую силу, ненавязчиво напоминал о своем существовании, направляя в такие кишлаки роту Башкирова, где тот настойчиво и без особых грубостей старался найти и отобрать денежные и вещевые излишки. Профилактика приносила свои результаты. Старики-парламентеры немедленно спешили к комбригу - мириться.

Небо еще только начинало синеть над темными, по-прежнему бесформенными громадами гор, а луна постепенно растворялась в нем, как рота Башкирова тронулась с места.

Заработавшие моторы разрушили тишину окрестной природы. Все это время она затаенно молчала и тут выдала себя многоголосием птиц, шелестом камыша, шуршанием травы и дрожащими на деревьях листьями. Бронетранспортеры, переваливаясь с боку на бок, протянулись вереницей по извилистой грунтовой дороге.

Было пронзительно чистое, душистое утро, настоянное на изумрудной траве, хрустальном воздухе и розовых вершинах гор, когда рота остановилась под Хаджикейлем.

После коротких указаний Башкиров на двух бэтээрах направился в кишлак.

Бронетранспортеры приближались к Хаджикейлю. По обе стороны от машин узкими, тонкими, невысокими хребтами тянулись стены, слепленные из песка, глины и земли, отделяющие дорогу от обширных пестрых, словно цыганские платки, маковых полей.

В полях стояли афганцы, аккуратно надрезающие коробочки цветов и тут же обматывающие это место тряпочкой.

Медленная, тягучая музыка в унисон жаркому воздуху плыла над полем, над людьми, над их согнутыми спинами: ритмично били барабаны, тонкий мужской голос протяжно тянул высокую ноту, резко, жалобно всхлипывая. Большой двухкассетный магнитофон стоял на земле, аккуратно накрытый платком.