— Да вы не обращайте внимания, — ему стало неловко из-за проявленной слабости, — это я так, от неожиданности.

— Ясненько… Егор Николаевич не видел ее лица, но по голосу понял, что она улыбается.

Позже он разглядел ее улыбку. У нее был большой рот с полными мягкими губами. Физиономисты утверждают, что такой рот выдает натуру чувственную, безвольную, вполне добрую, но легко поддающуюся дурным влияниям. Все остальное в ее лице — небольшие светло-карие глаза, короткий толстоватый нос, низкий, чуть скошенный лоб, спрятанный под белокурой челкой, — было настолько неинтересно и незначительно, что ему потом иногда казалось, если он встретит ее случайно на улице, может и не узнать сразу.

После первого получасового сеанса ему стало ощутимо легче. Боль утихла, он с удовольствием повертел головой, сделал несколько наклонов и приседаний.

— Вот какой вы молодец, — сказала она со своей мягкой неповторимой улыбкой и ловко спрятала деньги в сумочку, — только учтите, сеансы должны повторяться не реже двух раз в неделю. Это вам сейчас кажется, будто все уже нормально. Вы и правда запустили себя.

Через три дня он вызвал ее к себе домой. Было раннее пасмурное утро, он специально проснулся пораньше, чтобы выкроить полчаса на массаж. День предстоял тяжелый и напряженный. Боль не должна отвлекать его от серьезных государственных дел.

— Ну потерпите, потерпите, миленький, — приговаривала она низким воркующим голосом.

Он опять не мог сдержаться. Ему казалось на этот раз еще больнее. Жена и сын были дома, завтракали на кухне.

Она как бы почувствовала, что не следует пока слишком стараться, и ограничилась лишь легкими постукивающими движениями. «Надо же, какая умница, — подумал он, — понимает, что, при жене и сыне мне вопить неудобно».

Он опять не видел ее лица. Пока она не делала резких, разминающих движений, боль не отвлекала и можно было расслабиться. А расслабившись, он вдруг стал замечать, что иногда она нечаянно касается его голой спины своей большой упругой грудью.

Под тонкой шелковой блузкой не было лифчика.

— Пап, мы ушли! — крикнул сын из прихожей.

— Счастливо! — отозвался он, не поднимая головы. Они всегда уходили по утрам вместе. Жена отвозила сына в университет на своей машине. Хлопнула дверь.

— А с женой что же не попрощались? — спросила она, переходя к более сильным, болезненным движениям.

— Все-то вы замечаете. — Баринов коротко застонал.

Было больно. Но массажистку Свету он уже не стеснялся.

Еще через два дня он вызвал ее к себе в рабочий кабинет. Было восемь часов вечера, он отпустил секретаршу. В старом здании академического института стояла гулкая тишина, только иногда где-то вдалеке, на другом этаже, звякало ведро ночной уборщицы.

— Вы прямо волшебница, — сказал он, укладываясь на диван в своем кабинете, — я постепенно забываю о боли. Чувствую себя другим человеком.

Сеансы массажа не только снимали боль, но как-то бодрили, молодили. Это было очень важно при его тяжелой ответственной работе, при молоденькой, очаровательной любовнице. Попробуй-ка, закряхти по-стариковски!

После сильных разминающих движений она перешла к легким, поглаживающим, и опять он расслабился.

— Где же вы так ловко научились массажу?

— Во-первых, специальные платные курсы, во-вторых, большой опыт.

— А эротический массаж вы проходили на ваших специальных курсах?

— Ну а как же? Конечно, — ответила она с легким хриплым смешком.

— И тоже есть опыт? — спросил он весело.

— Разумеется.

— И так же полезно для здоровья?

Она рассмеялась, ничего не ответила, но довольно откровенно прикоснулась грудью к его спине.

Все дальнейшее произошло грубо, деловито и, надо признать, достаточно профессионально с обеих сторон. Позже он подумал, что по ощущению это сравнимо с сытным, обильным обедом в какой-нибудь простецкой бюргерской пивной, где можно, не смущаясь, рыгать, чавкать, ковырять в зубах, где жир толстых жареных сарделек стекает по подбородку, от сала лоснятся лица и грубые доски стола, от здорового гогота и жизнерадостных переливов тирольских песен дрожит пена в пивных кружках и потом не можешь двинуться с места от приятной, сытой тяжести во всем теле.

Ощущение было особенно острым, ибо (если продолжить гастрономические сравнения) близость с его молоденькой, воздушно-худенькой любовницей балериной Катей Орловой напоминала изысканную трапезу в очень дорогом французском ресторане, где мерцает старинное серебро, к каждому блюду прилагается множество соусов, вилок, вилочек, ножичков, и скатерти белоснежны, и вино из королевских подвалов. Там не рыгнешь, не откинешься с пыхтением, выпятив сытое пузо, не загогочешь от души над соленой, как свиная ножка, остротой сотрапезника.

Трудно решить, что лучше, да и зачем утруждать себя выбором? Контраст впечатлений сам по себе так хорош, что не стоит портить его лишними вопросами. Жизнь коротка, и ни в чем не надо себе отказывать. Потом не наверстаешь… Егор Николаевич щедро расплатился и за массаж, и за полученное удовольствие. Света спрятала деньги в сумочку все с той же мягкой, неповторимой улыбкой.

Он окончательно расслабился и понял — с ней можно не церемониться. Церемоний хватало с Катей. Вот уже второй год длился их возвышенный, красивый, ко многому обязывающий роман.