Сиволап припал к круглому окошку, забыл о вони, о том, что успел вляпаться ногой в новом замшевом ботинке в кучу дерьма, которую кто-то наложил прямо посерединке сказочного домика. Он увидел, как подъехала машина. Белый «Форд» балерины Орловой. И в первый момент даже не сообразил, что она и правда подъехала, ловко вписалась между вишневым джипом и бежевой «Волгой».

Орлова вышла из машины и направилась к подъезду. Опомнившись, Артем выскочил из домика, в три прыжка настиг балерину, влетел на ступеньки.

— Екатерина Филипповна! Два слова! Я ничего не записываю! Только два слова, для меня лично! Скажите, вы кого-нибудь подозреваете?..

Орлова взглянула на него холодными карими глазами, шагнула в подъезд и захлопнула дверь у него перед носом. Щелкнул кодовый замок. Сиволап остался стоять на крыльце.

* * *

— Феликс Эдуардович? Вы?

— Да, Оленька, я. Не удивляйся и дай мне войти. Оля отступила, пропуская Гришечкина в квартиру. Он быстро захлопнул за собой дверь.

— Оля! Кто там еще пришел? — послышался голос Иветты Тихоновны из комнаты. — Это ко мне?

— Нет, бабушка. Это не к тебе. — Гришечкин огляделся. Господи, какая нищета! Какая страшная, безнадежная нищета… — Зачем вы пришли? — спросила Оля, не поднимая глаз.

— Давай пройдем куда-нибудь. Мне надо с тобой поговорить.

Оля провела его на кухню, молча уселась на табуретку. Она прятала глаза, избегала его взгляда. Она никого не хотела сейчас видеть, и меньше всего — Феликса Гришечкина. С нее довольно было на сегодня беседы с этим вежливым майором. Больше всего на свете ей хотелось остаться одной.

— Как ты себя чувствуешь? — Он притронулся пухлыми влажными пальцами к ее руке.

Оля отдернула руку, словно ее ударило током, и ничего не ответила, продолжала сидеть молча, уставившись в одну точку.

— Оленька, где пистолет? — спросил Гришечкин.

— В ящике, — эхом отозвалась она.

— Отдай его мне, Пожалуйста.

— Зачем?

— Его надо выбросить. Он не должен находиться в твоем доме. К тебе могут прийти с обыском.

— Из милиции? Они уже приходили.

— Как? Когда? — выдохнул Гришечкин и почувствовал, как взмокла рубашка под пиджаком.

— Только что.

Он немного перевел дух. Значит, обыска еще не было.

— Оля, это очень важно. Скажи мне, кто именно приходил, сколько их было, о чем с тобой говорили?

— Майор. Фамилию не помню.

— Кузьменко?

— Да, кажется. Он показал удостоверение, я запомнила, что майор.

— Он был один?

— Да. Он дал мне подписать вот это, — она протянула повестку.

— Это ничего, Оленька. Ничего страшного. Ты только держись, девочка. Я знаю, как тебе сейчас тяжело, но ты держись. И слушайся меня. Кроме меня, тебе сейчас никто не поможет. Ты это понимаешь?

— Мне ничего не нужно.

Она едва ворочала языком. Если бы он знал ее недостаточно хорошо, то подумал бы, что она под наркотиком. Но какие могут быть наркотики? Девочка в шоке, в тяжелом шоке. Он пытался найти правильный тон, готовился к этому разговору уже два дня. Слишком долго готовился. Надо действовать, пока не поздно.

— Они тебя спрашивали, где ты была в ту ночь?

— Да.

— И что ты ответила?

— Я сказала, что с работы поехала домой.

— Умница, — слабо улыбнулся Гришечкин. Значит, не так все страшно. Шок не настолько глубокий, если она сообразила, что нельзя говорить правду. Все поправимо. Все будет хорошо.

— Идите домой, Феликс Эдуардович. Мне надо побыть одной, — голос ее зазвучал немного уверенней, — завтра похороны, и я должна быть готова.

— Да, я понимаю. Я сейчас уйду. Только отдай мне пистолет.

Ни слова не говоря, она встала, вышла в комнату. Оттуда послышалось сердитое ворчание старухи, звук выдвигаемого ящика. Через минуту она вернулась, держа в руках небольшую плоскую шкатулку, оплетенную золотистой соломкой. Гришечкин открыл ее, заглянул внутрь и тут же закрыл, убрал в свой кожаный кейс, который стоял у его ног, прислоненный к табуретке.

— Тебе надо отдохнуть. Бабушка даст тебе поспать? — спросил он, стоя у двери в прихожей.

Она ничего не ответила, молча открыла ему дверь.

Он вышел на лестничную площадку и почувствовал, что рубашка совершенно мокрая. Даже пиджак промок. Трясло как в лихорадке. Дрожали руки. Он подумал, что сейчас ему трудно будет вести машину.

— Феликс Эдуардович! Добрый день, — майор Кузьменко широко улыбнулся и протянул Гришечкину руку, — как удачно, что мы здесь с вами встретились.