– А он молчит?

– А он молчит. Так если тебе ничего не надо, иди-ка ты лучше спать, дружище – говорю я. А он молчит. Глянул я, а горло у него и перехвачено.

Мариетт вздрагивает и с ненавистью смотрит на говорящего. Молчание. Входит новый рыбак, глядит за занавеску и молча втискивается в ряды. Слышны за дверью женские голоса; аббат останавливается.

– Эй, Лебон! Прогони женщин, – говорит он: – им тут нечего делать, скажи.

Лебон идет.

– Погоди, – останавливается аббат. – Спроси, как его мать, ее отхаживает Селли.

Десфосо говорит:

– Ты говоришь, прогнать женщин, аббат. А твоя дочь? – она здесь.

Аббат смотрит на Мариетт, и та говорит:

– Я отсюда не пойду.

Молчание. Аббат снова шагает; смотрит на привешенный кораблик и спрашивает:

– Это он делал?

Все смотрят на корабль.

– Он, – отвечает Десфосо. – Это он сделал, когда хотел плыть в Америку матросом. Тогда он все расспрашивал меня, как снастится трехмачтовый бриг.

Снова все смотрят на корабль, на его аккуратненькие паруса-лоскуточки. Входит Лебон.

– Не знаю, как тебе сказать, аббат. Женщины говорят, будто Хаггарта и его матроса ведут сюда. Женщины боятся.

Мариетт вздрагивает и переводит глаза на дверь; аббат останавливается:

– Ого, уже светает, туман синеет! – говорит один рыбак другому, но голос его срывается.

– Да. Отлив начался, – отвечает тот глухо.

Молчание – и в молчании звучат нестройные шаги идущих. Несколько молодых рыбаков с возбужденными лицами вводят связанного Хаггарта и за ним проталкивают Хорре, также связанного, Хаггарт спокоен; у матроса, как только его связали, появилось что-то свободно-хищное в движениях, в ухватке, в остроте бегающего взора.

Один из приведших Хаггарта тихо говорит аббату:

– Он был около церкви. Мы десять раз проходили мимо и не видели никого, пока он сам не позвал: вы не меня ищете? Такой туман, отец.

Аббат молча кивает головой и садится. Мариетт бледными губами улыбается мужу, но тот не смотрит на нее – так же, как и все, он удивленно уставился глазами на игрушечный кораблик.

– Здравствуй, Хаггарт, – говорит аббат.

– Здравствуй, отец.

– Это ты мне говоришь: отец?

– Тебе.

– Ты ошибся, Хаггарт. Я тебе не отец.

Рыбаки одобрительно переглядываются.

– Ну, тогда здравствуй, аббат, – с внезапным равнодушием говорит Хаггарт и снова с интересом рассматривает кораблик.

Хорре бормочет:

– Так, так держись, Нони.

– Кто делал эту игрушку? – спрашивает Хаггарт, но не получает ответа.

– Здравствуй, Гарт! – говорит Мариетт, улыбаясь. – Это я, твоя жена, Мариетт. Дай, я развяжу тебе руки.

С улыбкой, делая вид, что не замечает кровавых пятен, распутывает веревки. Все молча смотрят на нее; смотрит и Хаггарт на ее склоненную тревожную голову.

– Благодарю, – говорит он, расправляя руки.

– Хорошо бы и мне развязать руки, – говорит Хорре, но не получает ответа.

Аббат. Хаггарт, это ты убил Филиппа?

Хаггарт. Я.

Аббат. Не скажешь ли ты, – эй, ты, Хаггарт! – что ты сам своей рукою убил его? Может быть, ты сказал матросу: матрос, пойди, убей Филиппа, и он это сделал, так как любит тебя и чтит, как начальника? Может быть, так вышло дело? – скажи, Хаггарт. Я называл тебя сыном, Хаггарт.

Хаггарт. Нет, я не приказывал матросу. Я сам своею рукою убил Филиппа.

Молчание.

Хорре. Нони! Скажи-ка им, чтобы развязали мне руки и отдали трубку!

– Не торопись! – гремит поп. – Побудешь и связанным, пьяница! И бойся развязанной веревки, как бы не свернулась она петлей.

Но, следуя какому-то неуловимому движению или взгляду Хаггарта, Мариетт подходит к матросу и распутывает узлы. И снова все молча смотрят на ее склоненную, тревожную голову. Потом переводят глаза на Хаггарта – как смотрели прежде на кораблик, так теперь на него.