Корделия. Cordoglio [скорбь (итал)]. Самая одинокая из дочерей Лира.

Глухомань. А теперь покажи свой парижский лоск.

– Покорнейше благодарю, мистер Рассел, - сказал Стивен, вставая.
– Если вы будете столь любезны передать то письмо мистеру Норману...

– О, разумеется. Он его поместит, если сочтет важным. Знаете, у нас столько корреспонденции.

– Я понимаю, - отвечал Стивен.
– Благодарю вас.

Дай тебе Бог. Свиная газетка. Отменно быколюбива.

– Синг тоже обещал мне статью для "Даны". Но будут ли нас читать? Сдается мне, что будут. Гэльская лига хочет что-нибудь на ирландском. Надеюсь, что вы придете вечером. И прихватите Старки.

Стивен снова уселся.

Отделясь от прощающихся, подошел квакер-библиотекарь. Краснея, его личина произнесла:

– Мистер Дедал, ваши суждения поразительно проясняют все.

С прискрипом переступая туда-сюда, сближался он на цыпочках с небом на высоту каблука, и, уходящими заглушаем, спросил тихонько:

– Значит, по вашему мнению, она была неверна поэту?

Встревоженное лицо предо мной. Почему он подошел? Из вежливости или по внутреннему озарению?

– Где было примирение, - молвил Стивен, - там прежде должен был быть разрыв.

– Это верно.

Лис Христов в грубых кожаных штанах, беглец, от облавы скрывавшийся в трухлявых дуплах. Не имеет подруги, в одиночку уходит от погони. Женщин, нежный пол, склонял он на свою сторону, блудниц вавилонских, судейских барынь, жен грубиянов-кабатчиков. Игра в гусей и лисицу. А в Нью-Плейс обрюзглое опозоренное существо, некогда столь миловидное, столь нежное, свежее как юное деревце, а ныне листья его опали все до единого, и страшится мрака могилы, и нет прощения.

– Это верно. Значит, вы полагаете...

Закрылась дверь за ушедшим.

Покой воцарился вдруг в укромной сводчатой келье, покой и тепло, располагающие к задумчивости.

Светильник весталки.

Тут он раздумывает о несбывшемся: о том, как бы жил Цезарь, если бы поверил прорицателю - о том, что бы могло быть - о возможностях возможного как такового - о неведомых вещах - о том, какое имя носил Ахилл, когда он жил среди женщин.

Вокруг меня мысли, заключенные в гробах, в саркофагах, набальзамированные словесными благовониями. Бог Тот, покровитель библиотек, увенчанный луной птицебог. И услышал я глас египетского первосвященника. _Книг груды глиняных в чертогах расписных_.

Они недвижны. А некогда кипели в умах людей. Недвижны: но все еще пожирает их смертный зуд: хныча, нашептывать мне на ухо свои басни, навязывать мне свою волю.

– Бесспорно, - философствовал Джон Эглинтон, - из всех великих людей он самый загадочный. Мы ничего не знаем о нем, знаем лишь, что он жил и страдал. Верней, даже этого не знаем. Другие нам ответят на вопрос. А все остальное покрыто мраком.

– Но ведь "Гамлет" - там столько личного, разве вы не находите? выступил мистер Супер.
– Я хочу сказать, это же почти как дневник, понимаете, дневник его личной жизни. Я хочу сказать, меня вовсе не волнует, кто там, понимаете, преступник или кого убили...

Он положил девственно чистый блокнот на край стола, улыбкою заключив свой выпад. Его личный дневник в подлиннике. Ta an bad ar an tir. Taim imo shagart [Корабль причалил к берегу. Я жрец (фразы из начальных пособий по ирл. языку)]. А ты это посыпь английской солью, малютка Джон.

И глаголет малютка Джон Эглинтон:

– После того, что нам рассказывал Мэйлахи Маллиган, я мог ожидать парадоксов. Но должен предупредить: если вы хотите разрушить мое убеждение, что Шекспир это Гамлет, перед вами тяжелая задача.

Прошу немного терпения.

Стивен выдержал тяжелый взгляд скептика, ядовито посверкивающий из-под насупленных бровей. Василиск. E quando vede l'uomo l'attosca [и когда взглянет на человека, отравляет его (итал.)]. Мессир Брунетто, благодарю тебя за подходящее слово.

– Подобно тому, как мы - или то матерь Дана?
– сказал Стивен, - без конца ткем и распускаем телесную нашу ткань, молекулы которой день и ночь снуют взад-вперед, - так и художник без конца ткет и распускает ткань собственного образа. И подобно тому, как родинка у меня на груди по сей день там же, справа, где и была при рождении, хотя все тело уж много раз пересоткано из новой ткани, - так в призраке неупокоившегося отца вновь оживает образ почившего сына. В минуты высшего воодушевления, когда, по словам Шелли, наш дух словно пламенеющий уголь, сливаются воедино тот, кем я был, и тот, кто я есмь, и тот, кем, возможно, мне предстоит быть. Итак, в будущем, которое сестра прошлого, я, может быть, снова увижу себя сидящим здесь, как сейчас, но только глазами того, кем я буду тогда.

Сие покушение на высокий стиль - не без помощи Драммонда из Хоторндена.

– Да-да, - раздался юный голос мистера Супера.
– Мне Гамлет кажется совсем юным. Возможно, что горечь в нем - от отца, но уж сцены с Офелией несомненно, от сына.

Пальцем в небо. Он в моем отце. Я в его сыне.

– Вот родинка, которая исчезнет последней, - отозвался Стивен со смехом.

Джон Эглинтон сделал пренедовольную мину.

– Будь это знаком гения, - сказал он, - гении шли бы по дешевке в базарный день. Поздние пьесы Шекспира, которыми так восхищался Ренан, проникнуты иным духом.