Марк обернулся и замер, как человек, проснувшийся в больнице, которому хирург только что сообщил, что в результате операции он теперь будет петь сопрано. Эффект был потрясающий! Все гости смолкли и косились, тона него, то на меня. Наконец у него прорезалась речь:

– Боже мой! Дядя Коля! Сколько лет! И надо же, в день рождения!

– Да, Марик, я все помню, дорогой. А ты такой... солидный!
– мы обнялись и Марк, не отпуская меня, повернулся к гостям:

– Это мой родной дядя. Николай Иванович. Он специально приехал.

– Боже, сколько лет!.. Садись, пожалуйста, сюда,- он показал мне место за столом и гости снова загалдели. Жена Марика посмотрела на меня, как аллегория любознательности. Он наклонился к ней и шепнул: "Вот, черти принесли! Это мамин брат, который в деревне. Займи его чем-нибудь."(Ничто не укрылось от моего слуха.) Марк был настолько любезен, что выделил мне (от сердца оторвал) свою любовницу, Вику. Чтобы она меня заняла, и чтоб я , не дай Бог, не занял драгоценного внимания Бранцотти, которого он как раз охмурял. Я видел, как племяничек перемигнулся с этой рыжей красоткой, мол, потерпи, дорогая, после сочтемся. Вика тут же взяла меня в оборот, и хотя не знала, о чем со мной можно говорить, тем не менее, затараторила, как сорока. Ей бы позировать самому Модильяни. Длинношеяя, вся в веснушках, как это бывает у всех рыжих, она была со вкусом одета (или раздета). Очень эффектная и сексуальная. Но я быстро смекнул, что роль аутсайдера мне не подходит и поломал эту ситуацию, огорошив ее одним вопросом, доказывающим, что я далеко еще не маразматик. Она поняла, что о птичках и о погоде - мне надоело, и повернулась к Марку с немым вопросом.

Тогда я спросил его.

– Зачем мне понадобилось снимать психологический триллер?
– начал мяться Марк. Тут его жена призвала всех на перекур, дабы убрать посуду и накрывать десерт. Мы вышли из-за стола и все стало на места: люди обычно кучкуются по трое-пятеро, и я оказался с теми, кто меня интересовал. Марк представил меня итальянцу и я видел, как он волнуется, чтобы я не сморозил какую-то глупость, чтоб ему потом краснеть. Я сделал вид, что удивлен:

– Бранцотти? Так это ваш фильм - "Самолет летит"? Марк, это правда, его фильм? Потрясающе! Сеньор говорит по-русски?

"Племянничек" был явно доволен: как это кстати! Старик, из глухой деревни, а туда же - в восторге. Вот оно, всенародное признание! Он, будто уже и не жалел о моем нежданном появлении.

– Да, дядя Коля. Говорит, и даже очень хорошо, - и обращаясь к гостю, Дядя коля - мой первый учитель. Жизни.

– Очень приятно, - заулыбался итальянец.
– Но на мой счет - это преувеличение. Я охотней слушаю по-русски, чем говорю. Мы закурили, и когда я лез в карман за мундштуком, Марк предусмотрительно предложил мне "Мальборо", пока я не задымил их своим противотанковым табаком. Я не без удовольствия затянулся, хотя демонстративно держал сигарету безо всякого почтения, большим и указательным пальцами, как самокрутку на ветру, в поле. Потом речь зашла о классиках итальянского кино. Я восторгался, брызжа слюной, Бранцотти слушал без ревности, но Марк делал мне страшные глаза. Тогда я очень осторожно ступил на тонкий лед - речь зашла о новом фильме. Официант принес на подносе бокалы. Мы чокнулись, но я сказал, что мне, гипертонику, пить нельзя и подошел к столу, чтобы налить себе минералки. Пока никто не видел, я налил полный стакан коньяка и залпом выпил. Потом налил еще и закрасил его "Колой", чтобы были видны пузырьки. Меня немножко отпустило. Я вернулся к обсуждению фильма - треп о возрастной роли, психологизм, муть всякая. Больше всех надрывалась Вика, которая сделала, наверно, один шаг вперед от "кушать подано", и то, благодаря Марку. Сам именинник был в ударе:

– Вы, что, думаете, "На склоне" - это обязательно - на склоне лет?

– Ну почему,- вставила Вика,- усадьба Карсавиных находилась как раз, на склоне. (Карсавин - главный герой, моя роль!)

– Нет, не то. Слишком прямолинейно,- скривился Марк,- это состояние упадка. У человека - глубочайшая депрессия, потеря смысла. ОН живет всю жизнь и в конце узнает, что жил напрасно. У него экзистенциальная фрустрация, он устал. Он даже не способен на самоубийство... Я немного покряхтел и выдал:

– А я, вот, жил, жил а мне еще не надоело. Если вас интересует мнение старика. Я бы выступил в роли ...м-м-м, консультанта! Марк, будто и не слышал ничего:

– Что характерно для русской интеллигенции? (его взгляд, обращенный ко мне, говорил примерно: "Знай, сверчок, свой шесток.")

– А по-моему не надо доживать до седин, чтобы понять, что жизнь достаточно однообразна...

– Ах, ты ж, сучка. Однообразна! Экклезиаст в юбке. Я бы сделал тебе парочку однообразных движений, но слушать эту чушь...

– Однообразно что,- переспросил я, - чередование дня и ночи? Очереди? Человеческая пошлость? Что однообразно?

– Все предсказуемо, - проглотила эту наживку Вика,- а это достаточно скучно.

– Вы настолько знаете людей?

– Людей много, а мотивов значительно меньше, и они банальны.

Я рассмеялся старческим смехом:

– Хотите пари? Вы, иными словами, утверждаете, что в жизни нет сюрпризов? (На какой-то момент я хотел, было, раскрыться, но побороли искушение. Что мне - утирать нос Вике? У меня ставки покрупнее, чем эта кукла. Я вынул из кармана руку, зажатую в кулак:

– Угадайте, что у меня в руке? Все переглянулись и заулыбались.

Вика начала:

– Но... вы восприняли это так буквально...

– Коробка спичек, - предложил кто-то.

– Мундштук, - предположил Марк.

– Валидол, - мстительно улыбнулась рыжая.

– Пуговица.

– Там ничего нет?

Очередь дошла до итальянца, но он промолчал. Тогда я разжал кулак. Все замерли и моя челюсть затряслась "в беззвучном смехе". У меня на ладони лежала пачка "Стиморол".