– Я желаю тебе только добра, Кассандра, поверь мне, это правда. Я хочу видеть тебя счастливой, больше мне ничего не нужно.

– Я знаю, тетя Бесс.

Она чувствовала себя слишком усталой, чтобы выслушивать, а уж тем более оспаривать столь явную галиматью.

– Не будь я уверена, что брак с Эдуардом Фрейном принесет тебе счастье, я не стала бы тебя уговаривать. Он завтра зайдет опять, я в этом не сомневаюсь, и тебе самой решать, какой ответ ты ему дашь. Но обещай мне хотя бы, что ты его выслушаешь.

– Да, конечно.

– И ты обдумаешь наш сегодняшний разговор?

– О чем же мне еще остается думать!

– Вот и умница.

Тетка торопливо обняла племянницу и чмокнула ее в лоб.

Поднимаясь наверх к себе в спальню, Кассандра вдруг подумала, что в этот вечер (если не считать такого пустяка, как пощечина) тетя Бесс выказала ей больше нежности, чем за все двенадцать лет, что племянница находилась под ее опекой. И чем ближе час окончательного расставания, тем она будет становиться добрее и терпимее. Только не надо тянуть время.

– Моя тетя уже встала, Клара?

– Да, мисс, и уже отправилась делать утренние визиты. А сэр Фредди все еще в постели, так что вы можете тихо и мирно попить тут чайку, никто вас не потревожит.

Кассандра довольно улыбнулась, оценив шутку по достоинству. Они с Кларой отлично ладили, ей очень нравилась эта маленькая служаночка (не в последнюю очередь, вероятно, потому, что умела доводить тетю Бесс до белого каления).

– Я жду посетителя, Клара. Возможно, он придет прямо с утра. Проведи его наверх, в малую гостиную.

– Да, мисс. Это, наверно, мистер Фрейн?

Густые брови Клары поднялись, а губки надулись в недовольной гримаске.

Кассандра тоже удивленно подняла брови.

– Полагаю, что да, хотя тебя это совершенно не касается. А теперь оставь меня и дай мне спокойно просмотреть газету.

Клара фыркнула и вышла из комнаты.

Отпивая мелкими глоточками горячий чай, Кассандра попыталась сосредоточиться на страницах «Дейли эдвертайзер». После еще одной ночи, проведенной без сна, в висках стучала тупая боль. В комнате, несмотря на разгар лета, было холодно. И все-таки она ни за что не променяла бы это сырое и хмурое английское утро на весь теплый парижский июнь. Годы, проведенные во Франции, всегда представлялись ей изгнанием, но теперь они были позади: Кассандра вернулась домой.

Детство в Суррее (всего шесть лет, пока еще была жива ее мать) запомнилось маленькой Касс как счастливейшее время ее жизни. Позднее, когда ее постоянным спутником стало одиночество, когда она привыкла к мысли о том, что все ее бросили, и отказалась от бесплодных попыток понять, чем заслужила свою горькую долю, счастье все еще казалось ей возможным, но только при условии, что она вернется в Англию. И лишь одного она никак не могла ни предвидеть, ни даже вообразить: что возвращаться домой ей придется по случаю ареста, суда и публичной казни отца.

Она встала и, захватив чашку с чаем, подошла к окну. Горечь обиды от того, что перед смертью отец не захотел ее видеть и – сколько она ни умоляла его об этом в письмах – не позволил ей прийти к нему на свидание в Нью-гейт, все еще не покидала ее. Казалось, что, продержав дочь вдали от себя целых двенадцать лет, он изгоняет ее из своей жизни даже в эти последние недели.

Кассандра каждый день писала ему письма в тюрьму – многостраничные послания, полные любви и печали. Он ни разу не ответил. Гнев и обида, смешанные со страшными подозрениями, терзали ее душу, и так продолжалось день за днем, до бесконечности. И лишь в самый последний день от него пришла записка. У нее едва сердце не разорвалось при виде знакомых каракулей.

"Моя дорогая Кассандра!

Итак, мне не удалось сорвать банк, ставок больше нет, а на кону стояло все, и теперь приходится платить по счету сполна. Прости мне эту дурацкую манеру выражаться, девочка моя, но почему-то на ум приходят только карточные термины. Говорят, как жизнь прожил, так и умрешь. Я постараюсь прихватить с собой на эшафот то, что сорок четыре года считал бесшабашной смелостью, хотя многие назовут это дешевой бравадой. А что это такое на самом деле, теперь уже не имеет значения.

Мне жаль оставлять тебя на попечении Элизабет, но, увы, это далеко не единственное, о чем приходится сожалеть. Моя сестра – женщина тщеславная и эгоистичная, зато она хорошо знает свет, и это может пойти тебе на пользу, но не стоит слепо следовать ее советам. Постарайся найти свое счастье. Прости, что не оставляю тебе ничего, даже воспоминаний. Единственным утешением в эту минуту мне служит то, что я умираю за правое дело. Я искренне верил в революцию.

Хочу надеяться, что твои слова насчет присутствия при повешении были пустой угрозой. Прошу тебя, Касси, не приходи. Если бы я верил в бессмертие души, то пообещал бы тебе, что в один прекрасный день мы встретимся, но, к сожалению, я никогда в него не верил. Прощай, моя прекрасная дочурка".