Рервику представился румяный красавец Цесариум в тоге, на пьедестале, с поднятой в римском приветствии рукой и улыбкой на полных, мужественно очерченных губах. Он смотрит вдаль мудрым взором и глубоким баритоном произносит: Но много нас еще живых, и нам Причины нет печалиться.

Вот и явился эпиграф к этой главе. Пусть он, придя с опозданием, здесь и остается. Не тащить же его в начало.

ПИСЬМО СЕДЬМОЕ

Душный майский вечер навалился на Рим. Секретарь папской ассоциации католических литераторов, то и дело промокая лоб и затылок батистовым платком, терпеливо увещевал поэта.

– Ей-Богу, товарищ Алигьери, зачем вам эти неприятности?
– говорил он с милой улыбкой, но кривя губу.- К чему поливать грязью черных гвельфов, достойных граждан и истинных патриотов Флоренции? Ведь нет сомнения, что они беззаветно преданы святейшему отцу, мудрейшему Бонифацию VIII, нашему славному Бонн.

Не щадя сил борются они за новый порядок. А вы? Вы обвиняетесь в подкупе, в кознях против святого престола. Флорентийские патриоты не просто настояли на вашем изгнании - в случае появления в городе вас решено предать костру! Они, конечно, перенервничали.

Иначе не кричали бы вам нелепые и, быть может, обидные слова.

Что они там кричали? "Данте, убирайся в свой Израиль! А то в следующий раз придем с арбалетом Калашникова!" Скажите, кому на пользу такое ожесточение нравов? Что нужно нам всем? Мир, покой и... Ну, догадываетесь? Твердое и нерушимое единство. Единение! А вы своими стишками хотите разъединить нас, поколебать папский престол. Разумно ли это? Вы устали от скитаний. Вы раздражены. Плохо выглядите. Сам папа справлялся о вашем здоровье.

Мы хотим предложить вам путевку в пансионат. Выбирайте - Лазурный берег, Сорренто... А если вас не пугает дальняя дорога, рекомендую Таврию, прославленный дом творчества в Коктебеле. Целебный климат, питание выше всяких похвал. Хотя, впрочем, в тех местах сейчас обосновались татары, генуэзцы забросили свои крепости, так что это небезопасно. Нет, нет, лучше всего - кардинальский санаторий под Римом. Три часа неспешной езды на двуколке. И мой вам совет - посвятите папе два-три бодрых стихотворения...

Что-нибудь такое. Светлое. Обнадеживающее. Тим-пам, ри-ра-ра...

Ну, не мне вас учить. И лучезарное будущее вам обеспечено.

Арестован Данте был именно там, в санатории под Римом.

Другой великий изгнанник был взят в санатории на станции Черусти. Третий перед арестом размышлял о Мухаммеде, уничтожавшем поэтов рьяно. Поэты мешают правителям. Мешали всегда.

Зачем Мухаммед уничтожил поэтов, принцев слова?

Ему не хватало снов и полетов, основа его мирозданья была бы хрупкой арабской клетью.

Ведь он не торгаш, берет не покупкой мечом и плетью.

Плеть начинает воображать, что она гениальна.

Поэтам, в сущности, нечего выражать, а они сочиняют нахально назойливые конкуренты мудрого, веского слова, им лучше бы - в пациенты сумасшедшего дома мирского.

О поэты, поэты, анархистское семя!

Сжить вас со свету, найду для этого время.

О поэты, поэты, хулиганы, закваска, дрожжи, опасаюсь вас. Поэтому и думаю о вас с дрожью.

На прекрасном верблюде я плыл по пустыне.

Смотрю - какие-то люди, бивак разбили, чай стынет.

Горячий разговор о чем-то, подъехали ближе - стихи и песни!

От агентов разве дождешься отчета, выгнать дармоедов на пенсию.

Встретил в бурнусе Гете и приказал зарезать.

Не эфирные полеты мне нужны - мудрая трезвость.

Эдакому пострелу позволить выкидывать коленца?

Ни-ни. Утверждаю: к расстрелу Тициана Табидзе и Егише Чаренца.

Жизнь поэта - мгновенье, сердце сжимается в страхе.

Данте умер в Равенне, а Флоренция до сих пор мечтает о его прахе.

Что сделала ты со своим сыном, Флоренция?

Опозорилась на века.

Великого имени фосфоресценция - великая твоя тоска.

Что скажут в двадцать пятом веке о Мандельштаме, милый город Москва?

Скажут: дикари, шаманили, били в тамтамы, и умирали слова.

Убивали поэтов настоящих, настоянных на страданье, а пользующиеся благосклонным вниманием властей предержащих, вылезшие изо всех щелей официальные государственные поэты за это лили убийцам елей.

"Нет, не спрятаться мне от великой муры за широкую спину Москвы".