– Я вас могу нарисовать, – сказал, медленно собираясь с мыслями, художник. – У вас острое лицо. Я могу вас похоже нарисовать.

Я обещал приехать и позировать. Он сказал серьезно:

– Очень вам благодарен. Я вас могу похоже нарисовать. А вы кто будете.

Я сказал. Он серьезно помолчал и потом раздельно произнес, не торопясь:

– Я вас могу очень похоже нарисовать, товарищ корреспондент, приезжайте к нам.

– Непременно.

Художник долго собирался с мыслями, потом сказал Виленскому, сонно улыбаясь и с большим трудом подбирая и складывая слова:

– Шпрехен зи дейч, геноссе доктор? [2]

– Я, эйн бисхен [3] , – серьезно ответил Виленский.

Художник задумался, сидел понуро, затем продолжал так же трудно:

– Вифиль габен зи фамилие? [4]

Доктор внимательно вслушался, не понял и попросил повторить.

– Ви-филь габен зи фа-ми-лие? – повторил сонно и раздельно художник.

– Ах, понимаю, – сказал доктор. – Их габе дрей персон мит мир, айн фрау унд айн кинд. [5]

Художник важно кивнул головой.

– Их ферштее, – сказал он, – жена и ребенок. Зер гут. [6]

Он опять уронил голову на руки и задумался. Со всех сторон на него смотрели с уважением больные. Художник обратился ко мне:

– Шпрехен зи дейч? [7]

– Бисхен. [8]

Он с удовлетворением кивнул головой и стал рыться по карманам. Он достал измятую пачку папирос «Бокс» и протянул мне.

– Волен зи айн сигаретт? [9]

Я взял тоненькую, полувысыпавшуюся папироску.

– Данке зер. [10]

Он ласково и серьезно подал мне огня:

– Раухен битте. Их габе нох филь сигареттен. [11]

– Данке шен. [12]

Художник с самодовольной скромностью огляделся вокруг.

– Откуда вы знаете немецкий язык? – спросил я.

Он, очевидно, ждал этого вопроса.

– Я учил его в школе. Теперь почти все забыл. Я был очень болен, я все забыл.

– У него сонная болезнь, – пояснил доктор.

Художник поправил:

– Энцефалит. У меня был энцефалит. Я почти все забыл. Теперь энцефалит прошел, но отразился на мозгу. Мне трудно вспомнить. Я все забываю. Раухен битте нох айн сигареттен. [13]

Ему, видимо, доставляло громадное наслаждение вспоминать и складывать забытые, растерянные немецкие слова.

– Это неизлечимая болезнь, – со вздохом сказал он. – Последствия ее неизлечимы.

– Ну, ничего, подождите, – сказал я в утешение. – Может быть, ученые откроют возбудитель энцефалита, и тогда будет прививка, и вас вылечат.

– Все равно уж поздно. Болезнь прошла. Это последствия. Это уже не вылечат.

И он скорбно опустил голову…

Усаживая меня на лавку, доктор Виленский заботливо разостлал две газеты, чтоб было чисто. Он тоже усиленно приглашал меня приехать. Это от Зацеп совсем недалеко.

– Вы мне дайте телеграмму, я вам вышлю на станцию Ульяновку лошадей, а там всего пятнадцать километров…

Я сердечно простился с доктором Виленским. Он услужливо донес до площадки мои вещи. Я сошел с поезда. Меня встретили Розанов, Костин и Зоя Васильевна. Розанов был в белой рубахе и соломенном бриле. Я заметил, что у него за эти дни сильно загорело лицо…

Я вернулся в политотдел, как в свою семью.

Вот и опять в Зацепах, в МТС, в «своей» комнате с букетом на столе. Я чувствую себя так, как себя всегда чувствует человек, уезжавший на некоторое время и опять возвратившийся. Люди вокруг продолжают жить интересами, смысл которых пока непонятен. Я еще не в курсе дела, передо мной вьются хвосты, кончики каких-то интересов.

Я понимаю из разговоров, что началась косовица, что во многих местах молотят, но не могу еще понять, почему у всех нервное состояние, почему кого-то надо взгреть, поощрить, почему все время взволнованно выезжают со двора. Что-то происходит вокруг, но что – мне пока неизвестно.

На дворе перемены.

Дом, который строили и рассчитывали вывести в два этажа, теперь решили строить в один этаж. Его уже подвели под крышу и делают стропила.

По двору прошел человек, которого я совсем забыл, но вдруг, увидев в белой рубахе и восьмнрублевой деревенской панаме, с пергаментным, малярийным лицом, с длинной прямой трубкой в оскаленных зубах, вспомнил. Он шел. выставляя вперед острые колени. Агроном!