Она страшно покраснела.

– Ничего подобного. – И таинственным шепотом: – А кто тебе сказал?

– Зоя Васильевна сказала.

– Ну, я ей ничего больше не буду доверять.

– Почему же ты на меня перестала «надеяться»?

– А ты почему не пишешь ничего?

– А откуда ты знаешь, что я не пишу? Может быть, я пишу роман.

– Рассказывай!… Где ж он?

– Чудачка! Роман надо писать год-два. О Магнитогорске я писал полтора года. Подожди, напишу.

– И мы будем читать?

– Будете читать.

– Только ты смотри, про меня что-нибудь такого не напиши.

– Обязательно напишу.

– Что ж ты напишешь?

– Что ты малахольная.

– Ну! – воскликнула она, покраснев, и хлопнула меня осторожно по плечу своей мужской по величине, но вялой рукой. – Сам ты малахольный!

Если она что-нибудь хочет сказать, она никогда не говорит прямо, а всегда конфиденциально.

Таинственно тащит за руку, подталкивает костлявым потным плечом в соседнюю комнату, в коридор, в закоулок, если на дворе, то за дом, за скирду; отводит от других, таинственно шепчет:

– Иди, я тебе что-то скажу… Тебе нравится агиткомбайн?

– Нравится.

Она тяжело вздыхает.

– Нет, это верно, что тебе нравится?

– Верно.

– А почему он тебе именно нравится?

– Потому что он хороший.

Она долго смотрит в глаза, потом застенчиво фыркает, стукает по плечу и говорит:

– А ну тебя совсем! От тебя никакого толку не добьешься. Я уж на тебя не надеюсь.

Все же агиткомбайн у нее вышел «на ять». Весь в картинках, в портретах, в флажках, он в срок выехал в поле.

Она отправилась на нем, сидя рядом с кучером, как хозяйка бродячего цирка.

Потом в Днепропетровске она выхлопотала какую-то капеллу из одиннадцати человек.

– Приедут артисты, – торжественно заявила она и прибавила: – Тут у нас и писатель, тут у нас и фотограф, тут у нас и артисты, тут у нас скоро будет и легковой автомобиль. «Дела идут, контора пишет…»

Только что влетел взволнованный Марковский, секретарь ячейки МТС.

В линялой розовой майке, он похож на уличного акробата. Черный, носатый, остряк, жлоб.

– Костина нет?

– Нет.

– Тьфу, черт! Костина нет! Розанова нет! Гавриленко нет! Вот в чем дело. Там комбайн косит, так в полове вылетает половина зерна. Прямо преступление! И вот такие куски оставляют нескошенными. Прямо уголовное преступление! Ну, я побегу!…

Ел переводя дух и вытирая коричневой рукой лоб, исчез.

Как в люк провалился.

В «Шевченко» между прочим с двух га вчера намолотили пятьдесят центнеров ячменя. Сто пятьдесят пудов с га.

Вот это урожай!

С актерами невероятная возня.

Соня Бузулук совершенно обезумела.

Она их вызвала, они приехали; теперь их надо расселить, кормить, возить, нянчиться с ними.

Она совсем потеряла голову. Она, идеально бескорыстная, столкнулась со странствующей богемой.

Картинка!

Они ходят по МТС, разыскивают еду, просят хлеба, масла, требуют молока.

– Слушай, иди сюда…

Она заводит меня за угол дома и таинственно, отчаянно шепчет:

– Что мне с ними делать?

– С кем?

– С этими самыми… с этой капеллой, чтоб она провалилась!…

Но сама сияет.

– А что такое?

– Невыдержанная публика. Совершенно безыдейные настроения…

– А что такое?

– Все время кушать требуют.

– А ты как думала?

– Вот чудак! Я их вчера кормила, позавчера они тоже так здорово нажрались… А сегодня, представь, чуть утро – требуют кушать! Я так думаю: вчера подкормились, сегодня могут подождать. Окончательно разложившаяся публика. Но я их перестрою. Ты увидишь, я их перестрою.

На территории МТС появились артисты.

Шел руководитель, пожилой вкрадчивый «арап» в стального цвета толстовке и тюбетейке.

Он шел, как кот, к кладовой с запиской в руке. Вероятно, что-нибудь получать.

Шел скрипач с футляром.

Парочками гуляли девушки, так резко бросающиеся в глаза на фоне местного народа. Явно – приезжие.

На другой день Соня Бузулук увезла их в поле.

Они были долго в отсутствии. Соня Бузулук держит их в таборе и, как слышно, перевоспитывает.