— Вы разумеете вашего отца, господин барон? — спросил Ф. с большой строгостью.

У Губерта задрожали губы, он схватился за стул, чтобы не упасть, но, быстро оправившись, крикнул:

— Итак, сегодня же, господин стряпчий, — и, пошатываясь, с трудом вышел из залы.

— Теперь он увидел, что никакие ухищрения не помогут, что ему не сломить моей непреклонной воли, — сказал барон, выдавая вексель на Исаака Лазаруса в К. Отъезд враждебно расположенного к нему брата словно снял с него, Вольфганга, тяжкое бремя; давно не был он так весел, как в тот день за ужином. Губерт прислал просить извинения, и все были весьма довольны его отсутствием.

Ф. жил в одном из отдаленных покоев, окна которого выходили во двор замка. Ночью он внезапно проснулся; ему показалось, что его пробудил далекий жалобный стон. Но сколько он ни прислушивался, кругом стояла мертвая тишина, и он решил, что все это ему почудилось во сне. Но какое-то совсем особое чувство страха и тревоги овладело им с такою силою, что он не мог остаться более в постели. Он встал и подошел к окну. По прошествии некоторого времени ворота замка отворились, и из них вышла какая-то фигура с зажженною свечой в руках и пересекла замковый двор. Ф. узнал старого Даниеля и увидел, как тот отворил двери конюшни и вскоре вывел оседланную лошадь. Тут из темноты выступила другая фигура, закутанная в шубу, в лисьей шапке. Ф. узнал Губерта, который несколько минут жарко спорил с Даниелем, а потом удалился. Даниель поставил лошадь обратно в конюшню, запер ее и, воротившись через двор тем же путем, запер также и ворота. Было очевидно, что Губерт собирался уехать, но в последнюю минуту переменил намерение. Также очевидно было, что Губерт находился в каком-то опасном союзе со старым дворецким. Ф. с нетерпением ожидал утра, чтобы уведомить барона обо всем, случившемся ночью. В самом деле, следовало вооружиться против умыслов коварного Губерта, который, в чем стряпчий теперь убедился, еще вчера выдал себя своим расстроенным видом.

Утром, в тот час, когда барон обыкновенно вставал, стряпчий услышал беспорядочную беготню, хлопанье дверьми, нестройные голоса и крики. Он вышел из комнаты; всюду попадались слуги, которые, не обращая на него внимания, с помертвелыми лицами сновали по лестницам и пробегали мимо из покоя в покой. Наконец он узнал, что барон пропал и вот уже битый час его тщетно ищут. В присутствии егеря он лег в постель, а потом, видимо, встал и, надев шлафрок и туфли, вышел с подсвечником в руках, ибо как раз этих вещей и недоставало. Гонимый мрачным предчувствием, стряпчий поспешил в роковую залу, боковой покой которой Вольфганг, так же как и отец, избрал своей опочивальней. Дверца, что вела на башню, была отворена настежь; объятый глубоким ужасом, стряпчий громко воскликнул: «Он разбился и лежит внизу!» Так оно и было. Выпал снег, и сверху отчетливо можно было увидеть только оцепеневшую руку, торчавшую из камней. Прошло много времени, прежде чем рабочим удалось с опасностью для жизни спуститься по связанным лестницам вниз и поднять на веревках труп. В смертельной судороге барон крепко ухватил серебряный подсвечник; рука, которая еще сжимала его, была единственная неповрежденная часть тела, отвратительно размозженного при падении на острые камни.

Когда тело барона внесли в залу и положили на широкий стол, на том же самом месте, где всего несколько недель назад покоилось тело старого Родериха, с несказанным отчаянием в лице стремительно вбежал Губерт. Сраженный ужасным зрелищем, он завопил: «Брат, бедный мой брат! Нет, я не молил о том демонов, овладевших мною!» Стряпчий содрогнулся от этих предательских слов; ему показалось, что он должен тотчас же броситься на Губерта, как на братоубийцу. Губерт в беспамятстве рухнул на пол; его отнесли в постель, но он, как только ему дали укрепляющее лекарство, скоро оправился. Страшно бледен, с мрачной скорбью в полуугасших глазах, вошел он в комнату стряпчего и, медленно опустившись в кресло, так как не мог держаться на ногах от слабости, сказал:

— Я желал смерти брата моего, ибо отец, безрассудно учредив майорат, оставил ему в наследство лучшую часть. Теперь, когда он столь ужасным образом обрел свою смерть, я владелец майората, но сердце мое сокрушено, я никогда не буду счастлив. Я утверждаю вас в должности, вы получаете самые неограниченные полномочия на управление майоратом, но я не могу тут оставаться! — Губерт покинул комнату стряпчего и уже через два или три часа скакал по дороге в К.

По-видимому, несчастный Вольфганг встал ночью и захотел пройти в смежный покой, где помещалась библиотека. Сонный, он ошибся дверью, открыл дверцу, что вела на башню, сделал шаг вперед и низринулся в бездну. Но в этом объяснении все же было много натянутого. Ежели барон не мог уснуть, ежели он к тому же собирался взять в библиотеке книгу для чтения, то при чем тут сонливость, а ведь только в этом случае и можно было ошибиться и открыть дверку на башню. К тому же она была заперта, и отпереть ее стоило большого труда.

— Эх! — заговорил наконец егерь барона, Франц, когда Ф. изложил собравшимся слугам свои соображения, — эх, любезный господин стряпчий, так просто это не могло стрястись!

— А как же тогда? — спросил стряпчий.

Франц, честный, верный малый, который лег бы в гроб вместе со своим господином, однако не захотел говорить перед всеми, а отложил до того времени, когда мог все поведать стряпчему наедине. Ф. узнал, что барон часто толковал Францу о неимоверных богатствах, погребенных под развалинами, и, словно наущаемый злым демоном, взяв у Даниеля ключи, он нередко в ночную пору отворял дверь на башню и с тоскою смотрел в пропасть на мнимые сокровища. Верно, и в роковую ночь, после того как егерь ушел от него, барон отправился в башню, и там случилось с ним внезапное головокружение и увлекло его в пропасть. Даниель, который также был весьма потрясен смертью барона, предложил замуровать губительную дверь, что тотчас и сделали. Барон Губерт фон Р., ставший теперь владельцем майората, вскоре совсем переехал в Курляндию и в Р…зиттен больше не заглядывал. Ф. получил все полномочия, необходимые для неограниченного управления майоратом. Постройка нового замка была оставлена, зато старое здание по возможности приведено в исправный вид.

Прошло много лет, прежде чем Губерт в первый раз после смерти Вольфганга однажды поздней осенью снова посетил Р…зиттен и, запершись с Ф., провел несколько дней в совещаниях, после чего снова отбыл в Курляндию. Проездом через К. барон оставил в тамошнем присутственном месте свое завещание.

В бытность свою в Р…зиттене барон Губерт, по-видимому, совершенно переменившийся, часто говорил о предчувствии близкой смерти. Оно и в самом деле сбылось, ибо через год он умер. Сын его, которого также звали Губертом, поспешно приехал из Курляндии, чтобы вступить во владение богатым майоратом. За ним последовали мать и сестра. По-видимому, юнец унаследовал все дурные качества своих предков: с первых же минут пребывания в Р…зиттене он показал себя гордым, заносчивым, несдержанным, корыстным. Он захотел тотчас же произвести перемены во всем, что нашел неладным или неудобным, прогнал на все четыре стороны повара, собрался прибить кучера, да это ему не удалось, ибо здоровенный малый возымел дерзость тому воспротивиться; одним словом, он уже входил в роль строгого владельца майората, когда Ф. твердо и сурово положил конец его своеволию, объявив ему весьма решительно, что ни один стул не будет сдвинут с места и ни одна кошка не выгнана из дома, коли ей здесь живется, до тех пор покуда не распечатают завещания его отца. «Вы осмелились мне, владельцу майората…» — начал было Губерт. Однако Ф. не дал договорить раскипятившемуся юноше и, смерив его проницательным взглядом, сказал:

— Не торопитесь, господин барон. Вы не смеете приступить к управлению, прежде чем будет открыта духовная; а до тех пор один я тут хозяин и сумею насилие сломить насилием. Вспомните, что в силу своих полномочий как исполнитель духовной вашего отца, в силу установленного судом распорядка я облечен правом воспретить вам пребывание в Р…зиттене и потому советую вам во избежание неприятностей спокойно вернуться в К. — Судейская строгость и решительный тон придали надлежащее действие его словам, и вот молодой барон, изготовившийся налететь не в меру острыми рожками на стойкую твердыню, почувствовал, что его оружие слишком ненадежно, и почел за лучшее, отступая, прикрыть свое посрамление насмешливым хохотом.