– Как вы могли?
– вопрошал я с досадой.
– Боевой офицер, командир!..

– Погружение, - неожиданно произнес он неизвестно кому - мне ли, себе ли или просто изрек в пространство.

В кабинете неожиданно запахло морем - йодом, рыбой, водорослями, соленой водой... Я вдруг увидел, как огромная железная рыба беззвучно погружается в море, скользит плавно, как тень, опускаясь из света во тьму.

Лодка шла на глубину. В бесшумном сонливом падении заключался некий гипноз, что-то завораживающее: лодка уходила вниз и как бы отдавалась морю, его неодолимой власти - черная бездна притягивала и влекла.

Вероятно, существовал в этом особый смысл. Что-то манящее таилось в глубине, где можно было скрыться, исчезнуть, отрешиться от поверхности, забыть себя, свое привычное существование. Как ни суди, многих из нас тянет пучина, кое-кто все отдаст, чтобы забыться там хоть на миг.

Я отпустил капитана, строго наказав принять положенные процедуры.

– Слушаюсь!
– объявил он четко и ушел, унося с собой запах моря.

Подруга ждала его у крыльца, надо отдать ей должное. Из окна кабинета было видно, как тесно прижавшись, рука об руку, они мирно брели по зимней просеке. И не сказать было о недавнем загуле, даже подумать было грешно.

Черная морская шинель капитана контрастно и ярко выделялась среди освещенных солнцем январских снегов. Пара медленно удалялась, таяла в морозной белизне, пока не исчезла, затерявшись в заснеженном пространстве, как челнок в открытом море.

Их привезли поздним вечером, почти ночью. Попутная машина доставила их к монастырским воротам после отбоя. Честно говоря, им еще изрядно повезло: машина неисповедимо выкатилась из темноты, шофер сжалился над ними, когда замерзшие, поддерживая друг друга, они через силу тащились по морозу.

Дорога была - сплошной лед. Скользя и падая, они плелись с трудом, как слепцы без поводыря. Ни души не было на шоссе и вокруг, даже лиса, которая укутывала женские плечи, исчезла, видно, сбежала, не выдержав беспробудного пьянства - удрала, дала деру и теперь шлялась неизвестно где или с отчаяния зарылась в сугроб.

Судя по всему, странники набрались не меньше, чем вчера. И он, и она заплетающимися языками что-то сбивчиво бормотали, привратник ничего не понял, как будто они изъяснялись на неведомом наречии; сторож ворчливо отпер ворота и пустил окоченевших путников в монастырь.

Капитан в тот вечер угощал весь Звенигород. Он накрыл стол в городском ресторане, похожем на тифозный барак, и допоздна кормил и поил всех желающих, а после снял с маршрута рейсовый автобус и приказал развести гостей по домам.

Разумеется, он спустил все деньги, ему даже не хватило расплатиться и подруга самоотверженно сняла с себя лису; они оставили мех в залог, чтобы завтра отдать долг, но не удержались и пропили лису. Да, пропили, как это ни прискорбно.

Ночью я дежурил в приемном отделении. Среди ночи мне позвонила из спального корпуса дежурная медсестра и растерянно сообщила, что капитан исчез. Его не было в палате, она обыскала корпус и вышла на крыльцо: на выпавшем недавно снегу внятно отпечатались свежие мужские следы. Они вели к воротам, толстый брус, который запирал створки, стоял у стены, одна створка была приоткрыта, следы вели в лес.

Куда он шел? Зачем? Какая сила подняла его среди ночи и погнала прочь? Что за огонь жег его внутри и не давал угомониться?

Возможно, проснувшись, капитан вспомнил о шампанском и решил сдержать слово. Дело чести, как говорится. Или причина заключена в другом и нам ее не узнать, если не осенит кого-нибудь внезапная догадка.

Я поднял персонал - санитарок, сестер, ночных сторожей, кликнул добровольцев из наших пациентов, разбуженных голосами; рассыпавшись цепью, мы прочесали ночной лес. Капитан лежал под куржавым [мохнатый от инея (диалект.)] кустом, нависающим над ним, как белый шалаш. Крещенская ночь не время для пикника, мороз к утру ударил такой, что воздух, мнилось, остекленел - тронь, зазвенит.

Капитан лежал на боку, поджав колени, я подумал, что он уже не дышит: густой иней, как белая щетина, покрывал бескровное лицо. Двумя пальцами я поднял его застывшие бледные веки, в лунном свете холодно блеснули тусклые рыбьи зрачки.

Когда я тронул его, капитан неожиданно подал знакомую команду:

– Срочное погружение!

В это трудно было поверить: неужто ему не хватило погружений? Жизнь едва теплилась в нем, капитан опустился на такую глубину, откуда обычно не возвращаются - еще немного, его уже было бы не спасти.

Остаток ночи мы отогревали его, он долго не приходил в себя. Я сделал необходимые назначения, поставил капельницу. В забытьи капитан что-то бормотал, я сидел рядом, ловил ускользающий пульс, прислушивался, и пока я держал его руку, мне открылось, где он и что с ним - так отчетливо, словно я сам оказался там наяву.

Из центрального поста капитан поднялся на мостик, где его дожидались все, кому положено по боевому расписанию: боцман, он же рулевой, сигнальщик, вахтенный офицер и глаз партии - первый помощник, именуемый в просторечии замполитом.