– Куда?

– На морской берег, там - я знаю - есть хорошие места: ты гляди - вон какая земля здесь ласковая до человека, а там еще лучше...

– Врешь, поди...

– Тихонько, ты! А я женщина - хорошая, я все умею, всякую работу, и заживем мы с тобой хорошо, тихо, на своем месте... Я те деток нарожу-выкормлю... ты гляди, какая годная я, пощупай груди-то...

Парень громко хрюкает; мне неловко, хочется дать им знать, что я не сплю, но любопытство мешает сделать это, я молчу и вслушиваюсь в странную, волнующую кровь беседу.

– Нет, погоди, - тяжело дыша, шепчет женщина, - не балуй...я ведь не для этого... пусти...

Грубо и громко парень ворчит:

– Тогда - не лезь! Сама лезет, а сама же ломается...

– Тише ты, услышат - стыдно будет мне...

– А приставать ко мне - не стыдно? Молчание. Парень сердито сопит и возится; капли

дождя падают всё так же неохотно, лениво, и сквозь их шум текут слова женщины:

– Ты думаешь, я мужика ищу? Мне мужа надо надежного, хорошего человека...

– Еще я те не хорош.

– Экой ты какой...

– Мужа ей!
– фыркает парень.
– Ловки вы тут... мужа! Ишь ты...

– Ты - послушай: шляться мне надоело...

– Ступай домой.

Помолчав, женщина ответила очень тихо:

– Нету у меня дома, и родни нет...

– Врешь, поди, - повторил парень.

– Ей-богу! Забудь меня богородица, коли вру... Мне кажется, что в этих словах ее звучат слезы, мне - нестерпимо тяжело и тошно, хочется встать и вышвырнуть парня из хаты пинками, а потом долго говорить этой женщине какие-то сердечные слова. На руки бы взять ее, как покинутого ребенка... А у них снова началась возня.

– Н-ну, не ломайся, - мычит парень.

– Нет, не надо... силом не дамся...

И вдруг она вскрикнула болезненно и удивленно:

– Ой... за что? За что же?

Я вскочил и тоже закричал, чувствуя, что зверею.

Стало тихо, кто-то осторожно пополз по полу, задел изломанную дверь, висевшую на одной петле.
– Это не я, - заворчал парень, - это вон паскуда пристает ко мне. Жулики здесь все, покою нет...

В стороне от него обиженно вздохнули.

– Дурак ты, дурак...

– Молчи... распутница!

Дождь перестал, в окно вливалась духота, тишина сделалась еще плотнее, тяжело давила грудь и, точно паутина, оклеивала лицо, глаза. Я вышел на двор - на нем было как в погребе летом, когда лед уже растаял и черная яма полна теплой, густой сыростью.

Где-то близко дышала, всхлипывая, женщина, я прислушался и подошел к ней: она сидела в углу двора, спрятав голову в ладонях, и качалась, словно кланяясь мне.

Сердясь на нее за что-то, я долго стоял перед нею, не зная, что сказать, потом спросил:

– Ты - сумасшедшая, что ли?

– Отстань, - не сразу отозвалась она.

– Слышал я твои речи к нему...

– Ну - так что? Тебе какое дело? Брат мне ты али кто?

Говорила она точно сквозь сон и не сердясь. Мутные пятна стены, точно безглазые лица, наблюдали за нами, а рядом тяжко дышал вол.

Я сел рядом с женщиной.

– Эдак ты очень скоро сломишь себе голову... Не ответила.

– Мешаю я тебе?

– Нет, ничего. Сиди, - сказала она, опустив руки и присматриваясь ко мне.

– Ты - откуда?
– Нижегородский.

– Далё-око...

– Люб тебе парень этот?

Не сразу и как бы считая слова, сказала:

– Ничего. Здоровый такой... да вот - потерянный. Глупый еще, видно. А - жалко, хороший мужик был бы на хорошем месте.

Церковный колокол ударил дважды - она дважды перекрестилась, не прерывая речи.

– Жалко глядеть, когда молодое зря пропадает, жалко силушки, кабы можно - взяла бы всех и поставила на хорошие места.

– А себя - не жаль?

– Как - не жаль? И себя тоже...

– Что ж ты стелешься пред эдаким болваном?

– Я бы его выправила. Думаешь - нет? Не знаешь ты меня...

Она глубоко вздохнула.

– Он прибил тебя, что ли?

– Нет. Ты его не тронь уж...

– А крикнула?

Неожиданно прислонясь ко мне плечом, она тихонько созналась:

– В грудь он меня ударил... он бы одолел меня... А я не хочу, не могу я так, без сердца, словно кошка... Экие вы все какие... несуразные...

Беседа оборвалась. В дверях хаты встал кто-то и тихонько свистнул, точно собаку позвал.