Давайте теперь представим себе, что незнакомец окончил свой ужин, состоявший из медвежатины, и благодаря природному своему дару сумел настолько стать на дружескую ногу со всеми членами семейства, что сейчас они беседуют с ним так же свободно, как если бы он был таким же прирожденным горцем, как они сами. Он был гордого, но мягкого нрава, надменный и сдержанный с богатыми и сильными мира сего, но всегда готовый склонить голову, чтобы войти в низкую дверь скромной лачуги и держаться как брат или сын у домашнего очага бедняка. В семье, живущей на перевале, он нашел присущие Новой Англии тепло и простоту чувств, ясный ум и ту поэзию самобытного существования, которую они бессознательно переняли у горных вершин и пропастей, на самом пороге своего романтического и опасного жилища. Ему приходилось пускаться в дальние странствия, и притом в одиночестве, да и вся его жизнь была одинокой тропой, ибо, по природе своей требовательный к людям и разборчивый на знакомства, он держался особняком от тех, кто мог бы стать его спутником на этой тропе. И обитателей дома, при всей их сердечности и гостеприимстве, также связывало чувство спаянности друг с другом и оторванности от внешнего мира - то чувство, которому в каждом домашнем кругу должно быть отведено священное место и куда чужому нет доступа. Но в этот вечер некая пророческая симпатия побудила утонченного и образованного юношу излить душу перед простыми жителями гор и заставила их отвечать ему таким же непринужденным доверием. Так этому и суждено было быть. Разве узы общей судьбы не прочнее уз родства?

Тайной особенностью юноши было высокое и отвлеченное честолюбие. Он, быть может, и смирился бы с мыслью прожить незаметную жизнь, но не с мыслью быть забытым в могиле. Горячее желание перешло в надежду, а надежда, долго лелеемая, превратилась почти в уверенность в том, что пусть он ведет сейчас жизнь безвестного странника, но слава рано или поздно должна озарить его стезю, хотя, быть может, и не в тот момент, когда он ступает по ней. Но когда будущие поколения вглядятся в тьму того, что ныне составляет настоящее, они различат свет его шагов, которые будут светить и тогда, когда померкнут лучи вокруг менее славных имен, и потомки поймут, что наделенный высшими дарами человек прошел свой путь от колыбели до могилы, не узнанный никем.

– А пока что, - вскричал незнакомец с пылающими щеками и глазами, в которых горел энтузиазм, - пока что я еще ничего не совершил! Исчезни я завтра с лица земли, никто не будет знать обо мне больше, чем знаете вы, а именно - что неизвестный юноша пришел в сумерки из долины Сако, открыл вам вечером свое сердце, с восходом солнца прошел через перевал, и больше его не видели. Ни одна душа не спросит: "Кто был этот странник? Куда он направлялся?" Но я не могу умереть прежде, чем выполню свое предназначение. А там пусть приходит смерть: я успею воздвигнуть себе памятник.

Неподдельное душевное волнение, беспрестанно прорывавшееся сквозь отвлеченные рассуждения, помогло членам семейства понять чувства молодого человека, хотя они и были бесконечно далеки от их собственных. Он живо примечал все смешное и сам смутился от того, что проявил такой пыл.

– Вы смеетесь надо мной, - сказал он, взяв за руку старшую дочку, и сам при этом рассмеялся.
– Вы считаете мое честолюбие таким же глупым, как если бы я хотел замерзнуть на вершине горы Вашингтона только ради того, чтобы меня увидели люди из окрестных деревень. А в самом деле, это было бы превосходным пьедесталом для памятника человеку!

– Лучше сидеть здесь, у этого огня, - отвечала девушка, покраснев, - и быть спокойным и довольным, хотя никто и не думает о тебе.

– Мне кажется, - сказал ее отец после некоторого раздумья, - в том, что говорит молодой человек, есть нечто вполне естественное, и если бы мой ум был повернут в эту сторону, я бы чувствовал то же самое. Странно, жена, но его рассказ заставил меня размышлять о том, чему наверняка никогда не суждено сбыться.

– Может быть, и сбудется, - заметила жена.
– Не думает ли мой муж о том, что он будет делать, когда останется вдовцом?

– Нет, нет!
– воскликнул он, отвергая ее мысль с мягким упреком.
– Когда я думаю о твоей смерти, Эстер, это значит, что я думаю и о своей тоже. Нет, мне бы хотелось иметь хорошенькую ферму в Бартлете, Бетлехеме, или Литлтоне, или любом другом местечке в районе Белых гор, но не таком, где бы эти горы могли обрушиться нам на головы. Я бы хотел дружить со своими соседями и называться сквайром, и чтобы меня послали на срок или два в Генеральное собрание, ибо простой, честный человек может там принести столько же пользы, сколько и законник. А когда я превращусь в совсем дряхлого старика, а ты - в старуху, я хотел бы - только чтобы не разлучаться надолго, - я хотел бы счастливо умереть на своей постели и оставить вас всех плачущими обо мне. Графитная могильная плита меня устроила бы так же, как и мраморная, лишь бы на ней были высечены мое имя и возраст, строфа из гимна и какая-нибудь надпись, чтобы люди знали, что я был честным человеком при жизни и умер христианином.

– Вот видите!
– воскликнул незнакомец.
– Всем нам свойственно мечтать о памятнике, будь он графитный или мраморный, или колонна из гранита, или, наконец, славная память в сердцах людей.

– Мы сегодня настроились на странный лад, - сказала жена со слезами на глазах.
– Говорят, это не к добру, когда люди начинают такое выдумывать. Вы только послушайте детей!

Все прислушались. Младших детей уложили спать в другой комнате, но дверь туда была оставлена открытой, так что было слышно, как они оживленно разговаривают между собой. Казалось, что все они заразились от кружка, сидевшего у огня, и теперь старались превзойти друг друга, высказывая самые диковинные желания и строя ребяческие планы на то время, когда станут взрослыми мужчинами и женщинами. Наконец маленький мальчик, вместо того чтобы обратиться к братьям и сестрам, окликнул мать.

– Я тебе скажу, мама, чего я хочу!
– крикнул он.
– Я хочу, чтобы ты, и папа, и бабушка, и все мы, и незнакомец тоже, сейчас же отправились попить воды из Флума!

Нельзя было удержаться от смеха, услышав это предложение ребенка покинуть теплую постель и потащить их всех от яркого огня к водоему Флум - ручью, пробивавшемуся по склону бездны в глубине перевала.

Не успел мальчик кончить, как на дороге загрохотала повозка и остановилась на минуту перед дверью. Казалось, в повозке сидели двое или трое мужчин, веселивших свои души нестройным пением. В то время как обрывки их песни отдавались эхом между скал, сами певцы колебались, продолжать ли им свое путешествие или остановиться здесь на ночь.