Я вхожу, и она сидит в красном кресле, согнувшись над низким столиком, заваленным всякой всячиной: французская книжка по композиции, какая-то бижутерия, стакан с вином, наполовину пустой, фотографии 8 х 10, пастельная бумага. В руках у нее — перьевая ручка. Она что-то записывает на клочке линованной бумаги, потом встает и обнимает меня.

— Привет, мистер.

— Здравствуйте, мэм.

— Хочешь вина?

— Хочу. — Бутылка с вином и второй стакан стоят на разделительной перегородке между гостиной и спальней. Там же стоит переносной стерео радиоприемник. Звук приглушен почти до минимума. Играет какой-то медленный танцевальный соул.

Я беру у нее стакан с красным вином и обхожу комнату, рассматривая знакомые фотографии. Там есть и пара моих, и меня это греет.

— А это что?

Цветной снимок, где две ярко одетые женщины идут навстречу камере по пустынной нью-йоркской улице.

— Мне просто понравился трюк со светом. Вырезала из журнала. — Она показывает на небольшую стопку журналов мод на полу в углу.

Я понимаю, о чем она говорит. На заднем плане садится солнце — в разрыве голубовато-малиновых облаков, розовых по краям. Улица погружена в мягкий сумрак, но фигуры женщин на переднем плане в зеленых атласных платьях сверкают белесыми бликами в последних отблесках солнца.

— Я понимаю, о чем ты. На самом деле, так не бывает, да?

— Я знаю, как это делается.

— Сама разобралась?

— Ага. На самом деле, ничего сложного. Здесь главное — цвет. Я пока не очень умею работать в цвете, но я учусь.

— Ты постоянно чему-то учишься.

— А ты — нет?

— Ну, я знаю только, что почти ничего не знаю.

— Это высшая форма знания.

— Мне важнее профессия.

— И то правда…

Я обожаю, когда она употребляет в речи американские выражения и словечки.

Кроме красного кресла, журнального столика и маленького картотечного шкафчика, в комнате больше ничего нет. Только — ковры и подушки, разбросанные по полу. Я сажусь на ковер, привалившись спиной к стене.

— Хорошо тут у тебя.

— Ты такой милый любезный гость.

— Вполне подходящая пусковая установка для нашего приключения.

— Ты уже думал над предложением?

— Не, пока нет.

— Ты не думал?!

Она выходит в соседнюю комнату. Мне видно через перегородку, что она роется в какой-то сумке.

— Ну, то есть, не то чтобы я не думал совсем. Есть у меня пара мыслей. Но по-настоящему я буду думать потом. А пока что я просто радуюсь. Это так хорошо, когда… есть, чем заняться. Я знаю, у нас получится. В смысле, работы. И отдохнем тоже неплохо, правда? Это как чудо…

— Правда? Я тоже об этом думала. — Она возвращается и садится в кресло. — Как будто он — Господь Бог. Который явился к нам и создал нам все условия для самовыражения… если, конечно, у нас получится. Если мы справимся. Я даже думаю, может, он с нами играет. Как с шахматными фигурками. — Она аккуратно высыпает кокаин из крошечной темно коричневой баночки на обложку книги по композиции.

— На самом деле, его побуждения меня мало интересуют. Мне кажется, ты от него в восторге, а я отношусь к нему ровно, без всяких эмоций.

— Это вполне предсказуемо.

— Что именно: что мне так кажется, или что ты от него в восторге?

— И то, и другое.

— Я не хочу сейчас спорить.

— Я тоже.

Она предлагает мне книгу и обрезанную соломинку для питья. Я вдыхаю пары от желтовато-белых дорожек. Они слегка отдают кошачьей мочой — от одного только запаха у меня начинается учащенное сердцебиение. Я кладу книгу на пол, наклоняюсь над ней и занюхиваю половину дорожки в одну ноздрю, и половину дорожки — в другую.

— Ух ты, чистый… а можно воды?

Она кивает в сторону кухни, я отдаю ей книгу, поднимаюсь на ноги, иду на кухню, набираю из-под крана холодной воды, возвращаюсь в гостиную и опять сажусь на пол. Достаю сигареты, закуриваю. Вторая дорожка осталась нетронутой.

— Знаешь, Крисса, когда я думаю об этом деле, я себя чувствую обновленным. Во мне все бурлит от избытка сил. Причин много, но главная — это ты… — Я смотрю ей в глаза, и она не отводит взгляд. — Это такая вещь, о которой, наверное, лучше вообще не задумываться, но знаешь… у меня ощущение… как будто мы — глина в руках у скульптора. Даже не так… не глина… я не знаю, как это объяснить. Мы, какие мы есть, и какие-то внешние обстоятельства, и Джек с его предложением, со своими задумками… все это соединилось, и получилось вот это… что-то волшебное. Да, волшебное. Преображение. Новое сотворение. Обоюдный процесс. Джек творит нас, мы — его. Как химическая реакция, как вулкан или что-то подобное — все элементы воздействуют друг на друга, и вдруг получается что-то новое. Что-то новое в мире, и от этого мир обновляется. Он уже не такой, как раньше. Все это изначально предназначалось для нас. Потому что мы — это мы. Это все не случайно. Ты понимаешь, о чем я?

В носу все онемело от кокаина, и я чувствую его привкус на задней части языка, где он как будто заледенел. Я себя чувствую великолепно. Я неуязвим. Я быстр и прозрачен, как горный ручей.

— Ты сама-то как думаешь, мы теперь сможем начать все по-новой? Мы справимся с этим заданием? Вместе?

Брр. Вот как она на меня влияет. Честно сказать, я не думал, что смогу об этом заговорить.

— Ну, во-первых, придется справиться. Мы оба — взрослые люди, и уважаем друг друга, и мы оба заинтересованы в том, чтобы у нас получилось, правильно?