Александр приостановился и вслушался: за бревенчатой стеной плакал и причитал молодой женский голос:

— До чего ж я несчастная!.. Этой толстухе Милавке вашей… корове… ей вечно все выпадает доброе: из своих рук его угощала… А я… вот окаянна-то моя головушка… проездила… проездила!..

— Кто у тебя рыдает? — спросил Александр.

Мирон Федорович только рукой махнул.

— Ох, и не знаю, как сказать тебе, государь: младшая невестка Настя… как сдурела!.. Горе ее, вишь, взяло, что не довелося ей из своих рук тебя угостить…

Невский улыбнулся.

— Ах, кваску твоего, с искрой, выпил бы я на дорожку! — сказал он громко.

Старик кивнул князю и подморгнул.

— Настя! — подал он зычный голос. — Настя! — повторил он грознее, когда не последовало ответа.

— Чево? — отозвался из амбара набухший от слез голос.

— Подь сюда! — позвал батюшко-свекор.

В распахнувшейся двери амбара показалась юная светловолосая босоногая женщина с красивым, резким и загорелым лицом — этакая «нескладень-девка», как говорится в народе, но именно с той нескладностью, которая подчас бывает страшнее молодецкому сердцу всяких вальяжных, лебедь-белых красот.

Увидав Невского, она хотела было скрыться.

— Куда? Вот сайга дикая! — прикрикнул на нее свекор. — Для князя кваску… на дорожку… Живым духом… В бочонке, что в углу!..

Настя мгновенно исчезла.

Они подошли к громадному вороному жеребцу князя, и Александр собирался уже принять повод из рук дворского, когда запыхавшись, не успев даже вытереть с лица следы слез, с туесом в руках и с чашкой примчалась Настя.

Она поклонилась князю и решительным движеньем всунула чашку в руки свекра и приготовилась наливать квас из туеса.

— Ох нет, — сказал, улыбнувшись, Александр. — Люблю прямо из туеса — совсем аромат другой!

Он взял у нее берестяной туесок и с наслажденьем принялся пить. В темном квасу отразилось его лицо: словно бы когда в детстве заглядывал в колодец.

Возвратив туесок, Александр Ярославич только что успел повести глазами, отыскивая дворского, как тот уже стоял возле него, держа раскрытый ларец.

Князь глянул внимательно в ларец и извлек оттуда жемчужные серьги. Он положил их на ладонь и еще раз посмотрел, хороши ли они.

Настя стояла, не смея поднять глаз.

Невский протянул руку к ее заалевшему ушку — сначала к одному, потом к другому — и, разжав золотые зажимчики сережек, нацепил ту и другую.

— Носи! Не теряй! — сказал он.

Настя закрыла широким вышитым рукавом глаза. Видно было, что она не знает, что надлежит ей сделать, чтобы поблагодарить князя. Вдруг решительно отняла руку от глаз и, привстав на цыпочки, поцеловала Невского прямо в губы.

Вспыхнул Ярославич.

А она, уже отбежав немного, остановилась и, оборотясь на прощанье, выкрикнула сквозь радость и слезы:

— Уж когда мне головушку сымут, тогда только и сережки эти отымут!

Ярый конь бил копытом в землю. Распахивал ветру тонкие ноздри: «Хозяин, пора, пора!..»

Александр стоял, положа руку на гриву коня, готовясь вдеть ногу в стремя, когда детский восхищенный голосок произнес очень громко в наступившей тишине:

— Ой, мама, мама, гляди-ко — государь голубой!..

На Невском был в час отъезда шелковый голубой зипун, отделанный черного шелка кружевом с серебром.

Князь обернулся.

В толпе женщин и ребятишек, глядевших на сборы и на отъезд, он сразу отыскал ближе всех к нему стоявшую белоголовую девчонку лет пяти, с красными бантиками в льняных косичках. Мать, смутившаяся до крайности, стояла позади нее.

Невский сделал шаг по направлению к ним и слегка докоснулся ласково до головы девочки.

— Ну… красавица… — только и нашелся сказать он.

Лицо матери как полымем взялось.

— Ох, теперь оздоровеет! — вырвался у нее радостный возглас.

И еще не успел уразуметь Ярославич что к чему, а уж и другая мать, с лицом исступленным и словно бы истаявшими глазами, вся в поту и тяжко дыша, стремительно подсунула ему под самую руку уж большенького, лет шести-семи, сынишку, который пластом, по-видимому уж в полубессознательном состоянии, лежал поперек ее распростертых рук.

Лицо у мальчика было непомерно большое, отекшее и лоснилось. Он дышал трудно.

И с такой властью матери в голосе выкрикнула она: «Ой, да и до моего-то докоснися, государь!.. И до моего-то докоснись, Олександра Ярославич!» — что Александр невольно повиновался и тронул рукою плечо больного.