Анна расхохоталась, подошла к нему и обвила его могучую шею смуглой прекрасной рукой.

«Половчанка!» Как много раз это простое, нежной ласкою дышавшее слово разглаживало на высоком челе Даниила межбровную морщину потаенного гнева, скорби и душевного мрака в страшную пору отовсюду рушившихся и на князя и на отчизну ударов неслыханных испытаний! Бывали в такую пору часы, когда князю не мил становился свет, когда он — ради других, не ради себя, дабы не прорвался в нем, не дай бог, лютый отцовский гнев, — замыкался от всех и ни с кем, даже с ближними боярами своими, не хотел слова молвить!

Легкой поступью, неслышно входила тогда в его горницу Анна и, немного поделав что-либо совсем ненужное и повздыхав тихо-тихо, вдруг несмело спрашивала: уж не она ли разгневала его чем?

Князь отмалчивался.

— Нет, правда, скажи: это — я?.. мэн?.. — повторяла она вопрос свой по-половчански.

Но обычно и этим не разрешалось еще угрюмое, тягостное молчанье супруга.

Тогда она тут же, наспех, придумывала какую-либо сплошь половецкую фразу, где, однако, целый ряд слов звучал как забавное искаженье русских.

Князь, поглаживая край бороды большим пальцем левой руки — признак неостывшего гнева, — искоса взглядывал на жену и, досадуя, что не отстает, многозначительно спрашивал вдруг:

— Скажи: как по-вашему «смола»?

— Самала, — невинно пояснит Анна, хотя уж спрашивал он это не раз в такие мгновенья, да и знал половецкий не хуже ее.

Даниил, бывало, лишь дрогнет бровью при этом ее ответе, а она, успевшая уже уловить в его золотисто-карих глазах, замутившихся гневом, первый луч хорошего света, торопилась поскорей закрепить успех первой битвы с демонами гнева и мрака.

— Супруг мой!.. Эрмэнинг!.. [13] — певуче-звучным своим, призывным голосом произносила она.

И князь начинал улыбаться, все еще отворачиваясь.

Анна подходила к нему.

— Ну, а как по-вашему «этот»? — порою спрашивал князь.

— Бу.

Даниил слегка усмехался.

— «Мой»?

— Мэнинг.

— Та-ак… — протяжно, удовлетворенно произносил князь.

И оба уже ощущали они, что сейчас-то и начинается самая желанная для обоих часть половецко-русского словаря:

— А «сундук»?

— Синдук, — отвечала Анна.

Князь уже с трудом сдерживал смех.

— «Изумруд»? — спрашивал он.

— Змурут, — не смущаясь, «переводила» Анна.

— Чудно! — посмеиваясь в бороду, говорил князь. — Ну, а «изба» как будет у половцев?

— Иксба.

Даниил хохотал. С тех времен, с таких вот мгновений и повелось: «половчаночка…».

Вдруг князь прислушался. Как бы судорога прошла у него по лицу. Он встал.

Вслушалась и Анна.

Гортанный, с провизгом, говор, перешедший в крик, донесся откуда-то из сеней.

— Татарин крычит! — скрежетнув зубами, сказал князь. — Ух! И когда же минет с земли нашей нечисть сия?

В войлочном белом, насквозь пропыленном колпаке с завороченными краями, в грязном стеганом полосатом халате, и не разглядишь, чем подпоясанном, стоял на ступенях высокого княжеского крыльца молодой татарин — крикливый, щелоглазый наглец с темным мосластым лицом.

Он рвался в хоромы.

А Андрей-дворский, увещевая, гудел, точно шмель, и заграждал ему дорогу — то спереди, то справа, то слева.

— Да ты постой, постой, обумись! — говорил он гонцу, то расставляя перед ним руки, а то и легонько отталкивая его.

Татарин яростно кричал что-то по-своему, ломился вперед, совал в лицо дворскому золотую пайцзу — овальную пластинку с двумя отверстиями, покрытую крючковатыми письменами и висевшую у него на гайтане.

— Да вижу, вижу, — говорил, отстраняя пайцзу, дворский. — А чего ты жерло-то свое разверз? Знаю: от ближнего хана, от Могучея, приехал и Батыги-хана посол. Все знаю! А доколе не облачишься как подобает, не токмо ко князю, а и в хоромы не допущу. Что хошь делай!

Татарин неистовствовал.

Дворский устало смотрел в сторону, а тем временем ключник уж приказал принесть одежду и сапоги.

— Помогите послу цареву переодеться-переобуться! — приказал слугам Андрей и пропустил гонца в сени.

Тут, в уголке, посланному Батыя поставили табурет. Слуга, взявшись за халат, знаками показал татарину, что надо сбросить одежду. Тот понял это совсем иначе. В негодовании он сам распахнул халат, разорвав завязки, и начал охлопывать себя и по бокам и по груди.