Дорога неслась под гору, по зеленому горбатому мысу, как бы в конец зеленого клина, образованного владеньем в Клязьму некоей другой речушки. Андрей беспокойно оглядывался: с того берега Клязьмы, высокого, мчащаяся по горбу зеленого клина их телега была видна как на ладони.

Вдруг как бы некая черная птица, мелькнув перед самым лицом князя, впилась в круп рыжей пристяжной. И в тот же миг Андрей Ярославич понял, что это — стрела. Пристяжная, взъяревшая от боли, взметнула задом, грянула копытами в передок телеги и, забросив их за оглоблю коренника, рухнула.

Дубравку чуть не выбросило наземь… Андрей кинулся рубить постромки валька, распрягать коренного. «Только бы не ударили сейчас!..» — мысленно восклицал он. Едва он высвободил пристяжную, как обезумевшее от боли животное ринулось прочь, хлеща и обдирая ремнями постромок листву прибрежного ивняка.

В отдалении, на широком основании клина, показались три всадника. Это были татары…

То бормоча обрывки молитв, то ругаясь, то крича на Дубравку, Андрей Ярославич с ее помощью перевернул телегу на ребро, колесами к себе — ради того, чтобы и они, эти колеса, до какой-то степени прикрывали его и Дубравку от стрел, пущенных сбоку.

Татарские всадники не торопились: они ехали, всматриваясь и время от времени перекидываясь словами.

Андрей Ярославич наладил стрелу и прицелился. Оттянутая до самого уха, спела дальнобойная тетива! На этом расстоянье — менее одного перестрела — Андрей не промахивался даже и в тетерку. Средний татарин рухнул с коня, прежде чем товарищи успели поддержать его. Прикрывшись лошадьми, двое других подползли к нему и, должно быть, убедясь, что он мертв, стали все так же, по-за конями, отбегать: один — вправо, другой — влево.

Дубравка хотела выглянуть из-за телеги, но Андрей, разозлясь, молча и с силой пригнул ее к земле. Сам он вел бой с предельной осторожностью, выцеливая и наблюдая татар в щель между грядкой и настилом телеги. Татарские стрелы так и стучали, одна за другою, в днище телеги, пробивая доски насквозь и расщепляя их. Скоро вся вогнутая сторона телеги стала как гвоздями утыкана: так выступают железные зубья в бороне…

Андрей Ярославич покачал головой.

— Ишь стрел, стрел-то у стервоядцев! — пробормотал он. — Дубрава! — негромко позвал он.

Дубравка прекратила устанавливать скатку из ковра между верхним и нижним колесами для защиты от боковых стрел.

Андрей одобрительно кивнул ей головою, увидав ее работу, которую она догадалась сделать сама.

— Молодец! — сказал он. — Доделаешь — глянь: сколько стрел у меня осталось в колчане.

Дубравка, установив ковер, осторожно сотрясая колчан, повыдвинула бородки стрел. Молчанье, которое длилось, пока она считала стрелы, показалось Андрею нестерпимо долгим.

— Ну? — нетерпеливо спросил он.

— Андрей!.. — словно бы ахнув от ужаса, произнесла Дубравка. — Все переломаны… целых — только две… Кто-то все стрелы перепортил тебе!..

— Полно! — угрюмо произнес он. — Никто не портил… Это — когда они рвали меня с седла да потом в телегу валили!.. Ну что ж, — заключил он, — стало быть, нельзя тратить зря!..

Невесело усмехнувшись, князь бережно положил обе стрелы на колесо слева, опереньем к себе.

— По стреле на рыло! — пошутил он, чтобы хоть немного ободрить Дубравку. — Вот что, Дубравка, — приказал он. — Припади за ковром и тихонько осматривай свою сторону и сзади, чтобы не обошли, собаки!.. Да возьми саблю мою!..

Сказав это, он отстегнул и уронил на траву свою дамасскую саблю.

Татары — тот и другой — крались по уреме берега, попрежнему укрываясь за своими лошадьми. Они то и дело останавливались и принимались пускать в беглецов стрелы — с такой частотою, что одна стрела догоняла другую.

Андрей Ярославич как ни присматривался, а не мог высмотреть такого мгновенья, когда можно было бы поразить одного из них наверняка. Между тем надо было что-то немедленно предпринимать: оба противника стали близиться, пересекая зеленый клин и заходя в тыл. И Андрей Ярославич, выбрав миг, пустил стрелу в того татарина, что приближался справа. Он целил в плечо, которое на мгновенье высунулось из-за лошадиной морды. Стрела впилась в голову лошади. Лошадь вздыбилась. Татарин оторвался от повода, упал, а поднявшись, кинулся бежать в кусты.

Андрей Ярославич угрюмо покачал головою.

— Худо! — пробормотал он. — Остается одна стрела на двоих! Ну посмотрим!..

Он весь стал как сокол, выстораживающий мгновенье удара.

— Тесанем саблей, Дубрава, если что, — ободрил он княгиню. — Только, ради бога, не высовывайся!..

Он понимал, что надо кончать: каждое мгновенье могли нагрянуть новые…

Мысль работала на пределе какой-то небывалой в заурядье, как бы предсмертной ясности:

«Затаиться… Подпустить… Одного застрелю… другого — саблей… Только бы, только бы еще не наскочили! А тогда… ее — ножом в сердце!» — подумал он о Дубравке.