И легат перекрестился по-латынски — с левого на правое плечо и всеми пальцами.

— Я плачу оттого, — продолжал он, — что оказался недостоин своего преблаженного и великого учителя, Франциска из Ассизи, который не только телесные мученья свои и добровольно принятую нищету любил и радостно благословлял, но и самую смерть именовал не иначе как «сестра наша Смерть!».

Я же, маловерный и малодушный, который давно ли еще просил господа в молитвах своих даровать мне мученический венец среди язычников, — я, стоило мне испытать надругательства и глумленья язычника Коррензы — правда, они были ужасны! — тотчас и не вытерпел и вознегодовал! А стоило мне побыть несколько часов среди снежной бури, под страхом смерти, — как начал взывать и молиться, дабы отсрочен был конец мой, все равно уже столь близкий!..

— Скажите, дорогой легат, — спросил Даниил по-латыни, ибо и вся их беседа происходила на латинском языке, — разве герцог Василько, разве палатин и комендант Киева Дмитр Ейкович не предупредили вас о том, что вам предстоит испытать в Татарах?

— О! — воскликнул, складывая ладони, брат Иоанн. — Молитвы мои всегда будут сопутствовать высокочтимому брату вашему, герцог! Я никогда не забуду также и услуг и советов наместника, поставленного в Киеве от герцога де Создаль, Ярослава. Наместник и комендант Киева дал мне, помимо продовольствия и повозки, целый ряд незаменимых советов. Так, например, сказал, чтобы я любою ценою выхлопотал и купил у Коррензы татарских лошадей, которые умеют отыскивать корм под снегом, ибо у татар нет ни соломы, ни сена, ни пастбища. Однако хан Корренза бессовестно выманил у меня, помимо денег, также и повозку мою, заменив ее тем простым, скользящим по снегу экипажем, без верха, в котором вы и нашли меня под снегом, — выманил за одну только лошадь и за проводника… А затем, не давая покоя, непрестанно спрашивал через своих дворецких: чем хотят папские послы поклониться ему? Когда же я ответил, что у меня уже все выпросили и отняли татары на предшествующих ямских станах, то Корренза распалился гневом и закричал: «Зачем же вы лжете, что пришли от великого государя папы, если вы столь нищие?»

На это я смиренно отвечал, что хан Корренза прав: мы и впрямь нищенствующие, ибо живем по заповеди апостола: «Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои»; что, в знак добровольно принятой нищеты, мы с братом Бенедиктом препоясали чресла свои не поясом, но простою веревкою, которую хан видит на нас.

Тогда сей нечестивец Корренза засмеялся ужасным и страшным образом — как бы в горло свое — и сказал мне: «Когда мы захватили страну Ургенч, мы встретили таких же точно нищенствующих монахов — дервишей, как вы. Они тоже были подпоясаны веревкой, как ты и твой товарищ. И они кружились и прыгали. Будешь ли ты кружиться и прыгать?»

Далее посол папы Иннокентия рассказал Даниилу, как татары Куремсы обобрали их до нитки, как, выехав за пределы стойбища, проводник татарин вероломно оставил их во время бурана в степи, ускакав на выпряженной лошади; рассказал, как, блуждая вкруг саней в поисках обратной дороги, он, Иоанн де Плано-Карпини, потерял шапку, и о том, как сопровождавший их до приказанного места киевлянин подал спасительный совет: поднять оглобли саней, укрепив на оглобле что-либо яркое, а самим залечь и укрыться и предать себя на волю всевышнего.

Тогда легат вспомнил, что в его кожаном бауле есть красная кардинальская шляпа, не столь давно пожалованная ему папой Иннокентием, — шляпа, в которой Карпини собирался предстать перед Батыем и перед императором Куинэ.

Ее-то и укрепили на конце оглобли…

Вспомнив муки голода и о том, как замерзали, вспомнив отчаянье свое перед тем, как на него нашло забытье, старик опять заплакал.

Тогда князь Даниил приказал остановить свою тройку — здесь ехали уже гусевой запряжкой, по причине глубокого снега по сторонам, — и велел дворскому накормить легата и Бенедикта.

Руки старика задрожали, когда он принялся есть, вознесши краткую молитву.

Дабы не смущать изголодавшегося человека, князь вышел из возка — поразмяться.

Дворский, подойдя к нему, тихонько спросил:

— А как же, Данило Романович, с посудою быть после него? Истребить — жалко! Путь еще дальний!

— Ты что — рехнулся? — рассмеявшись, ответил ему князь.

Дворский отрицательно покачал головой:

— Чему — рехнулся? Нет! Но ведь латынин! А о таковых поп в проповеди предостерегал: ни с ними в одном сосуде ясти, ни пити, ибо неправо веруют, и едят со псами и кошками… и желвы [25] в пищу приемлют, и хвост бобровый!..

Князь перебил его:

— Стыдно мне от тебя такое слушать, Андрей Иванович! — сказал он.

— …Одни чистые доводы никогда не бывают достаточны, дорогой легат! Непременное пособие для ума — это опыт! — так, возражая на сказанное Иоанном Карпини, отвечал князь Даниил.

— Но я спрошу вас, дорогой герцог: понятия — это реальности или нет? — возразил Карпини. — Или же вы считаете, что общие понятия — это лишь пустые мысленные образы? Что они такое, по-вашему, — «вещи» или только «слова»?

— Ни то, ни другое, господин легат! Я присоединяюсь к тем, кто утверждает, что универсалии [26] — это и не вещи, но и не пустые слова. Понятия — это просто приемы нашего мышления. Однако не отымешь, не вылущишь из них и реального содержания!

И, поясняя, Даниил воспользовался тем, что было наиболее близко.

— Вот лошадь — «эквус», — как же я могу утверждать, что это лишь пустой мысленный образ, звук, пустое «слово», когда именно эта самая «эквус» и мчит меня и вас всеми своими четырьмя копытами! И это есть самое существенное, неотъемлемое содержание слова «эквус».