— Ярославич пошел!

А когда говорили: «Ярославич», то каждый понимал, что это об Александре.

И впрямь, это он, Александр, вывел на круг невесту…

Дивно были одеты они!

На Дубравке жемчужный налобничек и длинное, из белого атласа, легким полукругом чуть приподнятое впереди платье. Одежда как бы обтекала ее стройное девическое тело.

Невский, перед тем как выступить в круг, отдал свой торжественный княжой плащ и теперь шел в пляске одетый в лиловую, высокого покроя рубаху тяжелых шелков, с поясом, усаженным драгоценным камением.

Синего тончайшего сукна шаровары, в меру уширенные над коленом, красиво сочетались с высокими голенищами синесафьяновых сапог.

…Как кружится камень в праще, вращаемой богатырской рукою, так стремительно и плавно неслась Дубравка вкруг, казалось бы, недвижного Александра.

Высокий, статный, вот он снисходительно протягивает к ней могучие свои руки и, усмехаясь, чуть приоткрывая в улыбке белые зубы, как бы приманивает ее, зная, что не устоять ей, что придет. И она шла!..

И тогда, как бы ужас осознанного им святотатства веял ему в лицо, исчезала улыбка, и он, казалось, уже готов был отступиться от той, которую так страстно только что называл на себя. Но в краткий миг улыбка лукаво-победоносного торжества перепархивала на ее алые, словно угорская черешня, рдяные губы, и, обманув Александра, она снова» от него удалялась.

Словно взаимное притяженье боролось в этой пляске с вращательным центробежным стремлением, грозившим оторвать их друг от друга, и то одно из них побеждало, то другое.

Еще не остывший от пляски, когда не утихли еще восторженные возгласы и плесканье ладоней, Александр заметил, что владыка всея Руси мерной, величественной поступью, шурша васильковым шелком своих до самого полу ниспадающих риз, идет, высясь белым клобуком, прямо к сидящей на своем полукресле-полупрестоле Дубравке.

«Что это? — мелькнуло в душе Ярославича. — Быть может, я неладное сотворил, невесту позвав плясати? Но ужели он, умница этот, тут же, при всех, сделает ей пастырское назиданье?»

И, желая быть наготове, Александр Ярославич подошел поближе к митрополиту и к Дубравке.

Обеспокоился и Андрей.

Да и князья, и бояре, и супруги их, и все, кто присутствовал сейчас в палате, тоже повернулись в их сторону.

Когда митрополит был уже в двух шагах от нее, Дубравка, вспомнив затверженное с детства, встала и подошла под благословение.

Митрополит благословил ее.

— Благословенна буди в невестах, чадо мое! — громко сказал он. — Однако об одном недоумеваю. Мы читывали с тобою Гомера, и Феокрита, и Прокопия Кесарийского, и Пселла-философа, и многих-многих других. Различным наукам обучал я тебя в меру худого разумения моего… Но ответствуй: кто же учил тебя этому дивному искусству плясания?

— Терпсихора, святый владыко, — с чуть заметной улыбкой отвечала Дубравка.

Меж тем приближалось отдаванье невесты. Свершить его надлежало Александру.

Невеста, с немногими своими, и жених, с немногими своими, в последний раз испрося благословения у владыки, прошли по изрядно опустевшим покоям, где еще пировали иные неукротимые бражники, другие же, уже поверженные хмелем, почивали бесчувственным сном прямо на полу, кто где упал.

Шествие, предваряемое протопопом, который волосяною кистью большого кропила окроплял путь, приблизилось наконец к ророгу постельных хором, так называемому сеннику. Здесь надлежало расстаться, отдать невесту.

…Александр Ярославич остановился спиною к двери, лицом к молодым. И тишина вдруг стала. Лишь потрескивали в больших золоченых свещниках, держимых дружками, большие, ярого воску свечи.

Невский принял из рук иерея большой темный образ, наследственный в их семье, — образ Спаса — ярое око, и поднял икону.

Андрей и Дубравка опустились перед ним на колени. Он истово благословил их… Отдал икону. Новобрачные поднялись. Они стояли перед ним, потупя взоры.

Тогда Александр глубоко вздохнул, уставя на брате властный взор, и произнес:

— Брат Андрей! Божиим изволением и нашим, в отца место, благословением велел бог тебе ожениться, взять за себя княгиню Аглаю. А ты, брат Андрей, свою жену, княгиню Аглаю, держи по всему тому святому ряду и обычаю, как то господь устроил!..

Он поклонился им обоим, и взял ее, княгиню, за руку, и стал отдавать ему, брату Андрею, княгиню его…

И тогда только, глянув в его синие очи, поняла Дубравка, что все, что до сих пор творили вокруг нее эти старшие, — это они не над кем-то другим творили, а над нею.

Глаза ее — очи в очи — встретились с глазами Александра. Он внутренне дрогнул: в этих детских злато-карих глазах стоял вопль!.. «Помоги, да помоги же мне, — ты такой сильный!..»

Ей чудилось в этот миг, Дубравке, что белесо-мутный поток половодья несет, захлестывает ее, колотит головой обо что ни попало, и вот уже захлебывается, и вот уже утонуть!..

Проносимая мимо берега, видит она: стоит у самого края, озаренный солнцем, тот человек, которому, едва услыхав его имя, уже молилась она. Он увидел ее, заметил, несомую потоком, увидел, узнал… Он склоняется над рекою… протягивает к ней свою мощную длань. Она тянется руками к нему… И вдруг своею тяжкой десницей, опущенной на ее голову, он погружает ее и топит…