— Завтра, Пана, купим. Я — с получкой.

— Нашел Грача?! Ну и слава богу.

После перехода на нелегальное положение Бабушкин, как профессиональный революционер, стал получать из партийной кассы тридцать рублей в месяц. И не просто, а по указанию редакции «Искры». Правда, в партийной кассе не всегда оказывались деньги, но он не в обиде — нелегко даются эти деньги: их собирают по двугривенному да по четвертаку. За газету, за нелегальные книжки. Пожертвований мало. Жене сказал, что партийные финансисты еще не успели развернуться. Вот и приходится иногда ждать получки по два месяца. А тут еще на беду связь с Грачом прервалась. Волновались за него, думали самое худшее: не провалился ли? Шпиков-то в Москве как клопов в ночлежке!

— Он, Пана, переменил адрес для явки, — рассказывал Иван Васильевич, подсаживаясь к столу, накрытому ветхой клеенкой. — Не ровен час, и тебе пригодится. Старо-Екатерининская больница. Знаешь, там, на Мещанской?

— Знаю. Я могу, как раньше, в бельевой корзине… Будто бы стираю на больницу.

— Ты у меня находчивая! Спрашивать там надо фельдшерицу Рукину. Ей сказать: «Я от Зои». А уж она откроет, где искать самого Грача. Квартиры-то постоянной у него нет: то в одном месте ночку скоротает, то — в другом.

— Еще хуже нашего! — качнула головой Прасковья Никитична. — Воистину перелетная птица! А на птиц, говорят, силки ставят. Как тогда?

— Не горюй. Не охай. У партии теперь силы с каждым днем прибавляется. Ежели ищейки умудрятся схватить одного, на то место сразу двое да трое новеньких! Одно худо — охранники в обман пустились, стараются заводских околпачить… Налей-ка мне погорячее.

Прасковья Никитична налила кипятку, лишь слегка закрасила каплей заварки и рядом с чашкой положила кусочек сахара.

— Последний?! Нет, уж этот — тебе. — Иван Васильевич отодвинул сахар. — А я, знаешь, сегодня куда проник? В самое сердце обманщиков и негодяев! — Глаза Бабушкина блеснули азартом, словно у охотника, отыскавшего медвежью берлогу. — Шепнул мне один знакомый паренек, что в чайной общества трезвости возле завода братьев Бромлей будет собрание этого распроклятого зубатовского общества вспомоществования. Ну, пошли мы туда.

— Ты вот так прямо в чем был?! — всплеснула руками Прасковья Никитична. — Отчаянная головушка! Картузишко бы переменил, что ли. У них же, сам говорил, полицией хоть пруд пруди.

— Ничего, Пана. Они же стараются в эти свои ловушки завлекать, с других заводов сзывают. В лицо людей не успели заприметить. И нам, думаю, нетрудно будет затеряться в народе. Так оно и вышло. Гляжу: мастеровщины — полным-полно. В дальнем уголке отыскалось местечко за столом. Чаек попиваем, слушаем. Впереди встал на табуретку курносый человечек, головенка круглая, как арбуз. По всему видно — мастеровой. Повертел он в руках мятую кепчонку, перекрестился истово. «Начнем, — говорит, — благословясь». А мне мой товарищ шепотком: «Это Слепов». У меня даже смех чуть-чуть не вырвался: дал же, думаю, бог фамилию паршивой собаке! Такую и сочинитель не вдруг придумает! И начал этот Слепов плести околесицу: у нас, говорит, — у рабочих стало быть, — тепереча надежные заступники. Ежели што — есть кому пожалобиться. К нам, говорит, сегодня соизволил прийти сам Сергей Васильевич. И не с пустыми, говорит, руками — с подарочками. Вот, думаю, загогулина! Главный сыщик с подарками! Примется одурачивать. Ну, поднялся он на табуретку. Бравый, донельзя обходительный. Одним словом, первейший друг рабочих! Принес целую пачку свежего номера «Искры».

— Да ты что говоришь?! Может, ты обмишурился? Ведь за «Искру»-то они, сам знаешь, в Сибирь ссылают. Наверно, поддельную притащил?

— Я и сам сначала так же думал. Не может охранник раздавать рабочим гранаты. А он раздал. И попросил отнести на заводы да на фабрики. Гляжу: наша «Искра», вроде без подделки.

Бабушкин достал газету из внутреннего кармана пиджака, ладонью разгладил на столе.

— А я-то ее в корзине под бельем… Даже от неграмотных дворников тайком… — Прасковья Никитична крутнула головой. — Тут, Ваня, какой-то подвох.

— Смотри сама. — Иван Васильевич пододвинул газету жене. — Конечно, у Зубатова была своя задумка. Он ходил этаким фертом между столов и пальцем тыкал в статью «Буржуазная наука перед московскими рабочими». Вот ее начало. Знакомьтесь, говорит, в добрый час и мотайте себе на ус. Вам, дескать, господа мастеровые, теперь не нужны уличные демонстрации. Разрешены, говорит, вот такие собрания обществ вспомоществования. Люди науки выступают перед вами с лекциями. Даже, говорит, сама «Искра» вынуждена признать это доброе наше начинание. Отбросил злую иронию газеты и вот как повернул, подлец! За такие собрания и рабочие общества, говорит, надо царя-батюшку возблагодарить. Приедет он, помазанник божий, в златоглавую Москву — поднесите ему от мастеровых хлеб-соль.

— Кукиш с маслом!

— Вот-вот. Я так же думаю. А они, эти холуи Слеповы, провалиться бы им в тартарары… — Иван Васильевич стукнул кулаком по столу. — Они могут… Без стыда, без совести…

— Ну, а что же мастеровые-то?

— Промолчали. Только кто-то один спросил: правда ли, что царь собирается съездить к французскому президенту? В гости его туда позвали или заделье какое-нибудь нашлось? Зубатов ответил: «У царя-батюшки на каждую минуту дело. Будет он в Париже вести разговор о золотом займе на развитие промышленности. В ваших же, господа мастеровые, интересах». Вот он какой, Зубатов! Прямо соловьем разливался. Хитрюга!