Андрей молча размышлял над услышанным. Да, подумать было над чем. Зав незаметно наблюдал за ним.

– Ты построил здесь целую гипотезу, Громов. Довольно убедительную. Но тебе не кажется, что она несколько... э-э...

– Примитивна, - подсказал Андрей.

– Ну, "примитивна" не то слово. Скажем так: ты подошел ко всему случившемуся с чисто человеческими мерками.

– С другими трудновато.

– Хм!..
– неопределенно отреагировал зав.
– Нечто, назовем это просто нечто, вмешивается в судьбу Громова и изменяет его прошлое, чтобы избавить от ощущения вины. Этакий космический благодетель, отпускающий грехи без всякой мзды, так что ли?

– В земле и небе более сокрыто...
– медленно процитировал Андрей.

Зав опять хмыкнул.

– Не прикрывайся Шекспиром, Громов. Человеческое применимо только, подчеркиваю, только к человеку и всякие разговоры...

– Поймите, Николай Васильевич, - перебил его Андрей.
– Тогда я опять увидел свой постоянный сон. Потом шел к централи и... В общем, непрерывно думал об этом. Да что там!
– Андрей безнадежно махнул рукой.
– Разве словами передашь?.. Верите, я плакал! Вошел в централь, а там сумасшедший дом...

– Все равно, - пробурчал зав и погрузился в молчание.

Он молчал долго-долго. Сидел неподвижно, лишь изредка пошевеливал пальцами и хмурил редкие брови.

– Когда ты собираешься к Ершову?

– Он будет второго.

– Я пойду с тобой, не возражаешь?
– Зав хлопнул себя по колену, словно подводя итог.

Андрей молча кивнул в ответ.

4.

– Не знаю, нужен ли этот разговор, Андрюша. По-моему, все ясно.

Они сидели в маленьком кафе на окраине поселка, и свисающие с потолка виноградные лозы надежным зеленым шатром оградили их от окружающего мира. Сквозь зелень из-за прозрачной стены пробивались разноцветные лучи - это мигали фонари, радужной россыпью раскиданные среди сосен.

Таня сидела напротив него, подперев руками подбородок. Когда он прищуривался, ее зеленое платье сливалось с лозами, и оставался только бледный овал лица.

– Три часа назад ты говорила совсем другое. Ведь это же долгий разговор?

– Я передумала. Ты же видишь вещие сны.

– Так сон был вещим?

– Андрей...

– Нет, подожди, давай я расскажу его до конца.

Он знал, что делает глупость, что весь разговор, действительно, ни к чему. Да и кончился уже разговор, все понятно. И ясность давным-давно была, совсем незачем теперь превращать в слова то, что не являлось тайной для них обоих.И все-таки он заговорил, в упор глядя на Таню:

– Ты сказала, что согласна быть моей тихой гаванью, но не больше. Ты боялась потерять себя, став моей женой. Ты очень боишься потерять себя, и наверное ты права. Но сон-то на этом не кончился, нет! Ты сгорела на том холме... Нам нельзя было расставаться так, я не хочу никаких белых плит! Он навалился грудью на стол.
– Ты сгорела - и все эти годы твой... уход поддерживал во мне иллюзию любви. Пусть не совсем иллюзию, но во многом... А теперь все исправлено по воле благодетеля нашего, который вон там, над нами, - он ткнул пальцем вверх, - и настал черед гореть иллюзиям. И они горят, понимаешь, го-рят!..

Таня, наклонив голову, машинально обрывала лепестки цветов, стоявших в вазе на столике.

– Я плохо поняла насчет какого-то пожара, хотя слышу об этом не

в первый раз.
– Она горько усмехнулась одними губами.
– Наверное, это символика, смысл которой до меня дойти не может...

Андрей сделал движение, но Таня не дала ему ничего сказать.

– Дойти не может, - повторила она, растирая лепестки между пальцами. Но я уловила главное... Я долго ждала, когда ты скажешь мне это. Нет-нет, мне было хорошо с тобой... Первые встречи, когда мы друг для друга целый неизвестный мир, сейчас вот, когда ты вернулся. Но ведь это совсем не то... Да, Андрюша?

Теперь Таня глядела на него, прямо в глаза.

– Нет ничего хуже притворства, Андрюша. А мы все время притворяемся друг перед другом. Ты прекрасно знаешь, что мне безразличны твои автоматы, ну что поделать: безразличны и все! А тебе безразлично то,

что волнует меня... Хуже нет, когда вроде бы и вместе - и в то же время каждый сам по себе. Ты говоришь, я боюсь потерять себя? Да, боюсь! Ее слова прозвучали как вызов.
– Я не великий мыслитель, не писатель, не создатель космической автоматики, но я дорожу собой, какая я есть, своей индивидуальностью, если хочешь, и не желаю превращаться в твой придаток, который будет покорно и молчаливо выслушивать лекции о преимуществах метода Буркова и косности школы Сабоньяжа...

– Сованьяга, - вырвалось у него, но Таня, казалось, не услышала этого.

– Я согласна быть твоей тихой гаванью, твоей игрушкой, которой ты развлекаешься, устав от работы, согласна!

– Конечно, ведь ты при этом не теряешь себя, - угрюмо вставил Андрей.

– Да! Пусть считают, что главное в браке уметь приспособиться. Я

не хочу ни к кому приспосабливаться!
– Таня подалась к нему.
– Мы слишком долго встречались, Андрей, мы оба выдохлись. Я не могу больше притворяться и изображать на лице интерес, слушая тебя, а ты с огорчением убеждаешься, что я не та, какую тебе хотелось бы, которую ты, быть может, выдумал себе, что я не подхожу и что тебе интереснее говорит со Светой из вашей лаборатории, потому что Света несравненно больше меня понимает в этих твоих системах управления. Пора забыть романтику первых встреч, Андрей, мы давным-давно не дети...