Встало солнце.

С солнцем сразу исчезли прохожие на улицах - спать.

Мари зевнула и села пописать, пока улица была пуста.

Здесь ее и увидел Барин.

Увидел - и несколько секунд стоял, прислонившись к каменной стене, сдерживая сердцебиение. Вытер пот со лба о стену, боясь подойти, потому что на глазах показались слезы. Успокоился. Ему показалось даже, что он смог бы уйти: Мари была жива, он увидел ее - и ладно.

Не ушел.

– Очень хорошо, - сказал он.

Она вздрогнула, увидела его, смутилась, захихикала и оправилась. Покраснела, смеясь ситуации.

– Взрослая женщина, - сказал он.

Она подошла и крепко прижалась к нему.

– Кто вам разрешил обниматься?
– спросил он.

– Ты меня нашел?

– Захотел - и нашел.

И он не удержался, обнял ее, тихо гладя по волосам.

– Вы почему такая глупая?
– и руки его дрожали.

И она обрадовалась.

– Глупые женщины должны слушаться умных мужчин, - сказал он.

Она засмеялась и стала целовать ему руки.

– Обниматься вам не разрешали. Вам приказывается две недели спать отдельно. А во-вторых, два раза в день я буду пороть вас ремнем. Утром и после обеда. Если вы не понимаете, как надо себя вести.

Потом он молчал, прижав ее голову к себе. Взял руками ее лицо и смотрел на нее:

– Совсем меня не любишь. А я умный и талантливый. И добрый. А вы этого не понимаете и издеваетесь надо мной. Разве можно ночью одной ходить по городу? Зарежут - и все.

– Я не издеваюсь.

Он взял ее на руки и понес, кряхтя и пыхтя:

– Теперь носи ее.

Он шел зигзагами, едва переставляя ноги. Остановился и присел на корточки, спрятал голову у нее на груди.

Она отдыхала и гладила его по волосам.

– Выгоню из дома и женюсь на другой, - сказал он.
– У меня пятнадцать миллионов поклонниц. И все ждут. Я сказал, чтобы Халима запороли. И его запороли.

Она ахнула и отстранилась.

– Жалко?
– он усмехнулся.

Она вцепилась ему в плечи.

– Ничего-ничего, - он опустил ее на землю.

Она заплакала.

– Если так противно, могу уйти, - сказал он. Послушал, как она плачет. Попросил.
– Очень серьезно не надо плакать...
– и отстранился.

Она качала головой и плакала, как старушка.

– Ладно, - он встал.
– Ухожу, - и не ушел.
– Сдохнуть, конечно, было бы намного прекраснее.

Она закрыла лицо руками и молчала, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Сергей Андреевича убили на дуэли в Венеции, - рассказал он вяло и неинтересно.
– В Петербурге его еще не знали. Вот я и прикинулся. Очень удобно. Очень... определенный был Сергей Андреевич. Много начал, ничего не закончил. А я уже кое-что закончил. Книгу. Церковь. Все, как принято. Очень удобно в готовой оболочке. Хорошая оболочка: для добрых дел и с хорошими манерами. Когда он был жив, он не был таким уж... прелестным! Умер - отстоялся. Ладно, тебе скучно, я ушел. Извините, - и пошел.

Он ждал, что она побежит следом, оглянулся. Она сидела там же и смотрела, как будто знала еще что-то.

– Холодно, - сказал он.

Она послушно встала и пошла за ним.

Они шли рядом, не касаясь друг друга. Он разглядывал, как она осунулась и похудела.

– Я послал в Орел, заказал венчание. На послезавтра. Там бабкино имение. _Моей_ бабки. И церковь моя. На _мои_.

Немножко поинтриговал: сообщил, что будет много чудес. И что только Орел достоин чудес, потому что там "живет единственно божественный народ!" - и улыбнулся вдруг хорошо, радостно.

– Так что там, видимо, уже пьют, собаки!.. Это - свои...
– вспомнил, изменился, забыл о Мари.

Она увидела, как покойно его лицо и тоже успокоилась.

– Радуйся!
– сказал он.
– Ты же хотела жить.

Она увидела мелькнувшую в его глазах ненависть.

– Если я навязываюсь - ради Бога. Женщин я не насилую, если вы помните.

– Я хочу, - послушно ответила она.

– "Потому что мне нравится Сергей Андреевич?" - вдруг предположил он.

– И поэтому, - послушно согласилась она.

Шли.

– Знаешь что, - он вдруг остановился.
– А иди-ка ты вон. Я, в конце концов, брезгливый.

Она повернулась и пошла "вон".

– Мало, что я тебя искал, - сказал он ей в спину.
– Тебе надо обязательно сделать из меня животное.

Она пошла быстрее, ссутулилась.

– Вернуться!
– крикнул он.

Она вернулась.

– Очень радостно пошла. Уходить надо грустно. Пошла!

Она не шевелилась. Он сжал зубы, чтобы не ударить. Она закрыла руками лицо.