– Он строитель, он, если ты помнишь, пришел в институт со стройки. Распределились мы в деревню, два года учителями работали, потом его в райком комсомола взяли, оттуда в Москву направили учиться в Высшую комсомольскую школу. А там реформы... Сережа умница, работать любит...

– А ты?
– глядел на нее бомж без всякого интереса.

– Я в деревне была учительницей, в районном городке - учительницей, и теперь в Москве - учительница... Учительницей и умру, другого мне не надо!.. А вот и Сережа!
– увидела она мужа с такой радостью, нежностью, неожиданно охватившей ее, будто она не видела его года два. Еле сдержалась, чтобы не броситься навстречу.

Сергей в собольей шапке, в распахнутой дубленке так, что виден был темно-зеленый костюм с галстуком, шел уверенно, быстро, легко, спешил к ней, к сыну. За ним еле поспевали двое таких же хорошо одетых мужчин, вероятно, провожали его новые тамбовские партнеры. Сергей показался ей таким высоким, красивым, родным, что сердце захолонуло.

– Неужто это Серега Кислов?
– разинул рот бомж.

– Стой здесь тихо, - сказала Людмила Васильевна с раздражением, доставая из сумочки сотенную бумажку, - а то он тебе...
– она хотела сказать "крылья обрежет", но запнулась и быстро проговорила: - враз рога обломает!

Она протянула ему сто рублей, и вдруг ей очень захотелось, чтобы он оттолкнул ее руку, не взял у нее денег, захотелось так, что защемило сердце, но бывший Андрейка быстро схватил бумажку, скомкал и как-то воровато сунул в свой карман. Людмила Васильевна с каким-то непонятным облегчением шагнула навстречу мужу. Сергей увидел ее, широко и радостно улыбнулся, кинул взгляд в сторону буфета, бомжа, удивленно спросил:

– Кто это?

– Какой-то бомж!
– легко ответила она.
– Я кофе пила, а он пристал: дай десятку, пришлось дать!

– Ну и умница!
– обнял ее за плечи Сергей.
– Кофейку захотелось?

– Кофе тут такой противный, - прижалась он к нему нежно, и они пошли к кассе.
– Андрейка сам билет берет, - сказала она.

Ночью в купе она тихо плакала на своей нижней полке, отвернувшись к стене, плакала легкими слезами. Ей казалось, что она вернулась домой из какой-то далекой страны, где была в добровольной ссылке по собственной глупости, по какому-то непонятному капризу, из-за чего ее самые близкие и любящие ее люди, сын и муж, невинно страдали, и теперь ей страшно было жалко их, хотелось каяться перед ними, встать на колени, целовать их и каяться! "Господи, Господи!
– повторяла она про себя.
– Прости меня, простите все! Как я глупа, как глупа!"

10 января 2000 г.