Инцидент все больше приобретал комическую окраску. В камере еле сдерживались от смеха. "Концерт" со штанами обещал развлечение.

Спасая серьезность момента, начальник тюрьмы отдал распоряжение заменить мне штаны.

Задал свой коронный вопрос и представитель исполкома, отрабатывая тем самым свое присутствие в составе обхода.

– Как кормят?
– спросил он.

Как будто от нашего ответа что-то могло измениться...

Мои сокамерники повернули головы ко мне, как бы уполномачивая меня отвечать. Сегодня я вел "концерт".

– Как и во всякой тюрьме - плохо!
– разозлился я.- Как-как?! Какая разница? В одной тюрьме чуть лучше, в другой - чуть хуже. А в общем-то... везде паршиво.

– Почему?.. На Шпалерке, например, кормят лучше. Хоть пайка там и меньше, зато приварок... Кашу дают,- сказал кто-то.

– Кому нравится Шпалерка, могу посодействовать,- улыбнулся начальник тюрьмы.

– Что вы, что вы,- замахал я руками.- Вы не так поняли товарища. Он этой кашей сыт по горло! До сих пор кровью харкает - там бьют!.. Мы этой кашей наелись досыта.

– Ко мне вопросы есть?
– подал голос прокурор по надзору.

Камеру прорвало. Почему бьют? Когда выпустят? Долго ли еще сидеть здесь? Почему нет прогулок? Когда снимут позорные намордники с окон? кислороду не хватает, в камерах духота - спичка не загорается.

– Ваши "когда" и "почему" вне моей компетенции,- развел руками некто из прокуратуры.- Ответы получите по мере разрешения их соответствующими инстанциями.

– Премного благодарны!
– поклонился я ему в пояс.- Более исчерпывающего ответа мы и не ожидали от вас, спасибо! Низкий поклон вашим коллегам!.. Скажите, доктор!
– обратился я к врачихе.- Может быть, в вашей компетенции выписать порцию винегрета, зубы начали шататься?

Она подошла ко мне, оттянула пальцами нижние веки глаз... Потом осмотрела вспухшие десны зубов, спросила фамилию. Я назвал. Встретив непривычное сочетание "жж", записала в свою тетрадь и ласково пообещала: "Вызову". Обход закончился.

Никаких штанов в праздники мне не принесли. К врачу меня не вызывали. Обещанный винегрет жду до сих пор.

Полгода спустя мы свиделись снова.

На этот раз ее вызвали в связи с приступом эпилепсии, случившимся с одним из заключенных.

До прихода врача мы всей камерой, как могли, старались облегчить бедняге страдания: просунули ему между зубов черенок деревянной ложки, чтобы не поранился и не откусил себе язык в конвульсиях, как это часто случается, подложили под голову мягкое, оберегая от ударов о цементный пол... Словом, пытались всячески помочь ему.

Когда припадок наконец иссяк и больной пришел в себя, понемногу затих и успокоился, в камеру явилась и долгожданная медицина.

Благоухая как цветущий дендрарий, моя любовь одарила всех нас очаровательной улыбкой.

– Ну, что у вас тут произошло, мальчики?
– бодрым, как на физзарядке, голосом спросила она.

Ей объяснили. Подойдя к больному, она заговорила с ним... Взяв его руку, послушала пульс... Решив, что следует проверить температуру, поставила под мышку градусник... Все проделывалось не спеша, с сознанием собственной неотразимости.

Способность этой красивой женщины нравиться самой себе и получать от этого удовольствие - восхищала!

Я сидел на топчане, тихонько шептал какие-то стихи и откровенно любовался ею.

Она услышала, повернулась ко мне:

– Стишки читаешь, поэт?.. Ну-ка, ну-ка, чего ты там бубнишь, повтори.

– Вам как, доктор, читать - с выражением?

– Читай с выражением,- разрешила она.

Со всей задушевностью, на какую только способен, я начал:

Когда, любовию и негой упоенный,

Безмолвно пред тобой коленопреклоненный,

Я на тебя смотрел и думал: ты моя,

Ты знаешь, милая! Желал ли славы я...

В этом месте, на всякий случай, я сделал паузу, давая ей возможность прервать меня, прекратить мою трепатню... Но она молчала. Ждала...

Я продолжал:

Ты знаешь: удален от ветреного света,

Скучая суетным прозванием поэта,

Устав от долгих бурь, я вовсе не внимал

Жужжанью дальнему упреков и похвал.

Могли ль меня молвы тревожить приговоры,

Когда, склонив ко мне томительные взоры

И руку на главу мне тихо наложив,

Шептала ты: скажи, ты любишь, ты счастлив?

Другую, как меня, скажи, любить не будешь?

Ты никогда, мой друг, меня не позабудешь?

А я стесненное молчание хранил...

и замолчал...

– Ну, ну, что остановился? Читай дальше,- нетерпеливо потребовала она.- Ты, что ли, это сочинил?

– Да. Вместе с Александром Сергеевичем Пушкиным.

– А!.. Ну читай, читай, я слушаю.