– Ну? Как? Как? Какая цена? – наперебой закричали дворяне.

– Цена? – с хитрой усмешкой переспросил Емельянов. – А ваша какая цена?

– По двадцать по шесть алтын. Ни деньги не скину! – воскликнул Сумороцкий.

– А твоя? – обратился Емельянов к Чиркину.

– И я, как люди, меньше нельзя! – отозвался Чиркин.

– Огрешились дворяне-господа, – усмехнулся Федор, – по тридцать по шесть алтын за чети плачу. Сколь кто продает?

В первый миг все умолкли, разинув рты от неожиданности, и вдруг поднялся такой галдеж, как на торговой площади под большой праздник…

Дворяне, теснясь и перебивая друг друга, кричали цифры, Емельянов записывал все, зная, что они продают весь хлеб до крошки и окончательно оставляют себя и не только весь город, но даже уезды, без хлеба. Он знал, что скоро настанет его время и он вывезет из своих житниц на торг все, что было скуплено раньше.

Михайла Туров стоял среди комнаты. Неслыханная цена хлеба вскружила ему голову. Его брата Парамона сейчас не было в городе, и он мог прозевать все дело… Сиротка осмелился и, заглушая всех, закричал:

– Пиши, Федор Иваныч: «Парамон Туров – пятьсот чети!»

В это время за дверью особой воеводской комнаты послышалась возня, давка и свалка. Дверь распахнулась, и в нее хлынули бешеным потоком мелкие помещики, купцы и монахи. Жирный келарь Снетогорского монастыря ворвался первым.

– Снетогорская обитель продает три тысячи чети… – выкрикнул он.

Дворяне, казаки и дети боярские заглушали друг друга крича:

– Федор Иваныч, отец родной, продам двадцать чети!

– Федор Иваныч, пиши моих двадцать две…

И богатый гость Федор снова держал весь город в своих руках, словно второй воевода.

Логин Нумменс, рижский купец, подданный шведской королевы, вошел в боярские палаты Романова. Боярин Никита Иванович в это время сидел за широким дубовым столом и играл в шахматы с каким-то голландским купцом. На низкий поклон Нумменса он едва кивнул и небрежно указал на скамью. Нумменс сел. Его переводчик стоял рядом. Несмотря на все свое нетерпение, Нумменс стал невольным зрителем игры.

Боярин подолгу думал перед каждым ходом, в задумчивости двигал вправо и влево шитую жемчугом бархатную тафейку на голове и медленно переставлял по доске резные, из малахита, фигуры. Голландец играл легко. Почти не задерживаясь, словно танцуя, двигались его фигуры, тесня фронт боярина. Перед игроками стояли кубки с вином, лежали засахаренные орехи, пряники, груши.

Мальчик-слуга подошел к играющим и наполнил хрустальные в серебре кубки. Боярин кивнул ему и сказал несколько слов. Нумменс понял, что боярин распорядился угостить также его, и заранее с омерзением ожидал этого угощения: он не выносил водки и сильно страдал от московского обычая угощать ею каждого, кто приходит в дом. Судя по тому, что весь прием у боярина был не похож на обычный русский прием, он надеялся, что и обычная чаша минует его здесь… Но чаша неумолимо приблизилась на тяжелом серебряном подносе, на котором, кроме вина, стояло блюдо со сластями. Со вздохом Нумменс поклонился боярину и поднял свой кубок, сказав несколько вежливых слов. Романов приподнял свой, приветливо и небрежно кивнул, отпил глоток и поставил кубок. Нумменс, стараясь не дышать, чтобы не слышать запаха водки, взял в рот глоток и поразился: это было вино одного из тончайших сортов, какого ему никогда не доводилось пить… И купец вдруг почувствовал уважение к этому азиатскому вельможе. Если до этого он негодовал, что ему приходится молча ожидать милостивого разрешения говорить, то теперь он вдруг как бы понял, что даже не могло быть иначе: разве мог такой важный и знатный магнат, бросив все, разговаривать запросто с каждым купцом!

Боярин снова не обращал внимания на своего незваного гостя, и Нумменс сидел молча, созерцая медленную, замысловатую игру: голландец стройно, легко наступал, а боярин стеснил свои фигуры в одну бесформенную кучу, как-то угрюмо и неуклюже защищаясь и заставляя их толочься на одном месте. И вдруг, неожиданно подготовив ловушку, боярин двинул слона. Он сделал это так тяжело, словно живой слон наступил на черный квадрат поля, и голландец остался вдруг без коня и под угрозой шаха… Обескураженный неожиданностью, он попытался закрыться ладьями, но, потеряв одну из них, открыл короля…

– Шах! – произнес боярин и, поманив пальцем мальчика, прошептал ему несколько слов.

Мальчик снова наполнил кубки и стал возиться с полированным деревянным ящиком, стоявшим на отдельном столике иноземной работы.

Голландец закрылся пешкой.

– Шах! – настойчиво повторил боярин, передвигая ферзя.

Голландец теперь совсем растерялся. Он двинул ладью и потерял пешку, двинул пешку и потерял своего ферзя…

– Шах! – повторил боярин еще раз, и это было в последний раз: вторая ладья голландца погибла.

– Мат! – сказал Никита Иванович.

Голландец зааплодировал победе противника. Боярин ничем не выдал своего торжества, кроме одного движения: сверху донизу он провел тонкой рукой с играющим перстнем по широкой и длинной седой бороде.

Мальчик-слуга нажал кнопку на полированном ящике, и вдруг оттуда раздались веселые звуки цимбал… Боярин смешал фигуры. Стукнувшись кубками, выпил с голландцем и выжидающе, несколько недоброжелательно, повернулся к Нумменсу.

– К справедливому и милостивому боярину с великим челобитьем Логинко Нумменс, свейский торговый гость, – перевел толмач, пришедший с рижским купцом.