Шрифт:
И тотчас церковные звонари начали откликаться земскому колоколу один за другим по всем церквам города и Завеличья.
В руках бегущих людей засверкало под солнцем оружие. На расписанных сборных местах развернулись под майским ветром знамена, ударили барабаны.
Стрельцы и пушкари торопились к своим местам, к засекам, рогаткам, на стены и на башни. Напуганные женщины цеплялись на улицах у ворот за уходивших воинов, обнимали их, увлажняя слезами их бороды и одежду, ребятишки хватались за полы отцовских кафтанов с расширенными глазенками и наивно искривленными ртами. Уличные собаки, мечась под ноги скачущих лошадей, подняли сумасшедший лай…
Снова ударил зов вестовых пушек, раскатистый и грозный, как грохот грома.
Женщины, с криками бегая по улицам, кинулись загонять во дворы ребятишек. Во многих домах от растерянности начали запирать ставни.
В Завеличье встревоженные жители, помня предания, связывали в узлы свою рухлядь и торопливо запрягали лошадей в телеги, спеша уйти в городские стены.
– Отколе войско?! – расспрашивали друг друга.
– С Литвы аль от свейского рубежа?
– По сю сторону от Литвы ничего не слыхать. Дозоры с заставы не прибегали. Чай, с Гдовской дороги от свейских немцев, – догадывались воротники Власьевских ворот.
Городской народ собрался под стенами, перекликался со стрельцами и с горожанами, прорвавшимися на стены, но в массе криков голоса сливались в сплошной галдеж, и не было слышно отдельных возгласов…
Со стены у Петровских ворот, куда прискакали земские выборные, не видно было еще никаких войск. Но, услышав залпы осадных пушек, стрельцы из слободы и ближайшие крестьяне гнали телеги со скарбом к городу, чтобы укрыться от неприятеля. Над дорогой всюду вздымалась пыль.
– Отколе войско, с какой стороны? – крикнул с переднего воза мужик, обогнавший других по дороге. На возу у него сидели женщина и трое детей.
– С Москвы идет рать! – отозвались с Петровской воротной башни.
– Тьфу, типун тебе, старый брехун! Что жартуешь [186] , коль делом спрошаю! – выбранился мужик с телеги.
Ворота растворились, впуская беженцев.
С пушечного раската Томила Слепой обратился к толпе, сняв колпак и тряхнув каштановыми волосами.
– Горожане псковские! Бояре на нас шлют войско воеводы Хованского, кой Новгород взял изменой. Постоим за свой город, братцы, мужи псковитяне! Не дадимся измене!
186
Жартуешь – шутишь.
– Станем в осаде сидеть, запирай, воротные! – крикнули из толпы.
– А ну вас, анафемы! Испужали. Ажно скотину покинул, в город пустился! – воскликнул передний мужик и повернул телегу назад в ворота.
– Куда ж ты? – спросил удивленный воротник.
– Пусти! С вами тут в бобки [187] играться! Я чаял, литва поналезла аль немцы!.. – досадливо проворчал мужик, чуть не сцепившись осью со встречной телегой, сердито хлестнул он свою лошадь и, выехав вон из ворот, помчался назад в деревню.
187
Бобки – игрушки.
Навстречу ему стремился поток беженцев. Верхами и на телегах, въезжали они в городские ворота непрерывной вереницей, запруживая улицу.
– Проезжай! Проезжай дале в город, не стой тут помехой! – кричали на них воротники и стража.
Гаврила, глядя на дорогу, обернулся к Козе.
– Прохор, чего-то творится, гляди-ко: стрельцы-то наши назад прискакали!..
– Какие стрельцы?
Коза взглянул в направлении взгляда хлебника.
– Вот дети собачьи!.. Обительски стены покинули, да и сюды! – подтвердил он.
– Сенька Вдовкин! – крикнул Коза, приставив ладони трубою ко рту.
Молодой стрелец, въехавший в ворота на крестьянской телеге, услышал зов и направился на стену.
– Ты что же убег? Ты ведь в Любятинской обители был?
– Там сидели. А как осадные пушки стали палить, и мы побегли… Глянь – все бегут. Сказывают мужики, валит сила боярская с тысяч пятнадцать, куды ж нам полсотней сидеть?! Со всеми и смерть красна – сюды прибегли…
– А где ваши начальные люди?
– Тоже сюды поскакали с другими. Куды ж им деваться! Как монахи стали стращать…
– Продали, бешены псы! – вскрикнул хлебник.
– Беги, веди сюда живо обоих – Сумороцкого и Соснина, – приказал Коза.
Из города к воротам прискакал стрелец, который привез из дома Собакина заморскую зрительную трубу. Отдав ее в башню, он громко рассказывал, как мать воеводы не хотела ее давать. Кругом смеялись, когда стрелец, выпятив брюхо, представил тучную воеводшу…
В трубу тоже не обнаружили никого на подступах к городу. Впрочем, и не могли обнаружить, потому что дорогу скрывал лес.